— Привет, Калапут! — сказал я. — Так мы друг другу по сердцу пришлись, что не можем долго выдержать в разлуке. Извини за неделикатный вопрос, но не мог бы ты напомнить мне, когда кончилась твоя последняя отсидка?
Он молчал, тупо уставясь в зарешеченное окно комнаты.
— Ага, мы обиделись, — закивал я головой. — Только это нехорошо, нечестная игра. Помнишь, как вы подломили халупу Толстого Яся? Ободрали вы его тогда, как липку. Вот если бы я тогда на тебя обиделся, то написал бы в обвинительном акте на пятьдесят тысяч больше. Были, были эти пятьдесят тысяч, голову даю на отсечение. Но ты ведь знаешь, вы отвечали лишь за то, что у вас нашли. И это сберегло тебе, Калапут, не считая нервов, полтора года свободной жизни. Так вот, ты мог бы чувствовать по отношению ко мне нечто вроде благодарности.
Калапут, не отрывая глаз от окна, положил ногу на ногу.
— Все? — сонно спросил он. — Ну и ладно, а то я боюсь опоздать домой к обеду.
Это был крепкий орешек. Он никогда не сдавался без борьбы. Если бы шеф слышал, как я разговариваю с этим прощелыгой, за спиной у которого были четыре судимости за кражи со взломом и грабеж, он немедленно вызвал бы меня на ковер. Шеф терпеть не мог какой-либо иной формы общения с подозреваемыми, нежели те, что предусмотрены инструкцией. Он знал законы, но я знал еще и жизнь. Именовать на допросе „гражданином“ я мог директора „Певекса“, у которого испарился вагон джинсов, но не такого молодчика, как Калапут, который диктовал правила рискованной игры и мог признать свое поражение лишь в равном поединке.
Я начал шагать по комнате.
— К обеду, говоришь? — спросил я озабоченно. — Придется мне огорчить тебя, Калапут. По моим приблизительным расчетам, ты впервые пообедаешь дома, если все будет хорошо, лет через пятнадцать. Как ты думаешь, что подадут: пирожки с капустой или омлет по-японски? А представь себе, как водка подорожает за это время!..
Калапут был невозмутим.
— Ничего вы не докажете, — сказал он наконец. — Я чист как слеза.
— Как слеза? — искренне удивился я. — Калапут, будь добр, не смеши меня. Я вчера уже посмотрел по телевизору один психологический фильм, этого мне надолго хватит. А кольца и браслеты, которые мы нашли в поддувале твой печки, гномы тебе подбросили? Одно колечко свистнула Белоснежка, не надо было класть его в супницу. Ошибка вышла. Да, стареешь, Калапут. Но перейдем к делу. Нам не хватает кое-каких мелочей по тому ограблению. Где деньги?
— Отдал на реставрацию варшавского Замка, — заверил он меня.
Я подумал, что самое главное — не нервничать.
— Понятия не имел, что тебя так волнует варшавский Замок, — заметил я, — до сих пор тебя интересовали совсем другие. Как вы попали в тот дом в Анине?
Он снова молчал, на этот раз уставившись в стену.
— Не скажешь? Ну так я тебе скажу, как это было. Честерфильд захватил с собой свой любимый набор отмычек и прочий инструмент. Я только не знаю, кто был третьим. Я предлагаю, чтобы ты нам его, представил, пока еще есть время. Подумай, Калапут, это шанс.
— Ничего вы не докажете, — повторил он, совершенно не обращая внимания на мои доводы.
— Не докажем? А что ты запоешь, если окажется, что кое-кто вас видел, когда вы уже вышли из дома и сняли свои карнавальные маски? Этого вы не ожидали, не так ли? Дело плохо. Человек этот точно вас описал… Устроим опознание, и точка. Если уж вы устроили этот костюмированный бал, так не лучше ли было переодеться не ковбоями, а предусмотрительными ворами? Ты проиграл, Калапут, вот и все.
Теперь я затеял нечестную игру. Бандитов никто не видел, у нас все еще не было ни малейшей зацепки. Однако я хотел спровоцировать Калапута, чтобы он хоть на момент раскрылся. Он продолжал молчать, но я заметил, что последние мои слова произвели на него впечатление.
— Плохи твои дела, Калапут, — сказал я тоном строгого учителя, который обнаружил в работе отличника грубую орфографическую ошибку. — Похоже, у тебя нет выхода.
Он заерзал на стуле.
— Бог не выдаст, свинья не съест, — напомнил он мне народную мудрость.
— Бог-то не выдаст, — согласился я. — Но что у тебя за козыри? Четыре судимости, вышел ты совсем недавно, а суд в таких случаях не слишком снисходителен. Ты понимаешь, что это значит, Калапут?
Нет, он опять надулся и деловито заметил:
— Никогда не бывает так плохо, чтобы не было еще хуже.
Я пришел к выводу, что сегодня, видимо, мне не удастся расколоть его. Он был в прекрасной форме, этого я не ожидал. Но я предпринял последнюю попытку.
