На другой день у меня было слушание дела в суде, которое обычно тянется до четырех-пяти часов всякий раз, когда заседание ведет Подбельский. Он расспрашивал свидетелей дотошно, исследовал все подробности — это полностью освещало все стороны дела, но создавало пробки в коридоре суда, так что сроки рассмотрения следующих дел систематически переносились. После каждого такого слушания я возвращался домой усталый и помятый, как прошлогодний костюм, который, я, впрочем, еще носил, что решительно не устраивало Элю, так же как и то, что я покинул ее в новогоднюю ночь, ничего не объяснив. Вообще с тех пор, как мы стали жить вместе, мне пришлось изменить образ жизни, ранее совершенно безалаберный и непредсказуемый, мне это нравилось, зато с точки зрения Эли было совершенно неприемлемо. Человек от природы аккуратный и педантичный, она дала мне понять, что если уж я решился вернуться в Варшаву и переносить ее общество, то следует подчиниться хотя бы некоторым — последнее слово она подчеркивала особенно старательно — нормам семейной жизни. Тот факт, что свадьба намечалась лишь где-то около Нового года, не имел для нее большого значения. Ее пожелания пока ограничились тем, чтобы я хотя бы приблизительно сообщал о времени возвращения домой, а также содержал в порядке выделенную мне комнату. Требования эти, следует признать, были вполне разумны, да только выполнить их не было никакой возможности. Однако я старался не очень огорчать Элю, потому что, в сущности, кочевой образ жизни, который я вел последние два с половиной года, порядком надоел мне.
Анжей Зволиньский не давал мне покоя. На третий день процесса один из заседателей вдруг расхворался, и слушание дела отложили. Я решил воспользоваться этим и поехал в комендатуру. Расследование ограбления в Анине явно продвигалось вперед. Жена владельца виллы узнала Честерфильда по голосу и опознала того, кто руководил всей шайкой. Ребята взяли и третьего, парня по кличке Рябой, это он связывал и затыкал подростку рот кляпом. Но денег до сих пор не нашли. Калапут твердил, что они уговорились подождать, пока все утихнет, а до тех пор он хранит у себя драгоценности, а Честерфильд деньги, в том числе и доллары. Честерфильд вообще отрицал свое участие в ограблении, Рябой придерживался той же линии поведения. Я бы очень удивился, если бы они вели себя иначе.
В комендатуре меня ждало важное известие. Роман „повязал“ Доцента в тот момент, когда он в „Бристоле“ покупал у шведа тысячу крон. Обыск в квартире Доцента ничего не дал, зато у его подружки нашли шестьсот долларов и почти триста тысяч злотых. Доцент пытался убедить ребят, что это наследство после бабки-валютчицы. Он отрицал, что навел Калапута на квартиру Анджея. Сейчас в комендатуре устанавливали последние контакты Доцента с Честерфильдом. Дело раскручивалось, это могли быть именно те деньги, которые мы искали.
Я попросил дать мне возможность поговорить с Доцентом. Его одного из всей шайки я не знал лично. Он появился уже во время моего „изгнания“ в Закопане. Способности, говорят, средние, но зато язык подвешен — дай Бог каждому. Когда он вошел в комнату, я слегка удивился. Для своих сорока выглядел он прекрасно.
— Привет, Доцент, — сказал Роман. — Пан прокурор хочет поговорить с тобой.
Доцент взглянул на меня с интересом.
— Так вы прокурор? — спросил он уважительно. — Совсем не похоже, что вы зарабатываете на жизнь таким мрачным ремеслом.
— Спасибо, Доцент, — ответил я, — это очень мило с твоей стороны, я люблю комплименты. Но должен предупредить тебя, что становлюсь мрачным, имея дело с такими, как ты.
Доцент широко улыбнулся. Он был спокоен и снисходителен.
— Пан прокурор, — заметил он, — я просто ломаю голову, чем бы поправить ваше настроение, да все никак не могу придумать.
— Слушай, Доцент, — прервал я его, — будь так любезен, перестань валять дурака. Давай будем говорить коротко. В три часа — футбольный матч, я хотел бы успеть на него.
— А вы где играете: в защите или в нападении? — спросил он, щуря глаза.
Я стиснул зубы.
— Я вижу, Доцент, что у тебя своеобразное чувство юмора. Жаль, пропадают твои таланты. Было бы лучше, если бы ты поступил на работу в журнал „Карусель“ сатириком, чем общаться с примитивными типами, которые не могут оценить твой глубокий интеллект, да еще при каждом удобном случае подводят тебя. Давай посчитаем: с деньгами от Честерфильда ты влип…
— Не знаю никакого Честерфильда, — запротестовал он, не переставая лучезарно улыбаться.
— Такие тексты можешь продавать в серию „Почитай мне, мама“, а у нас это не пройдет. Но меня, Доцент, как это ни странно, Анинское дело пока что не интересует. Речь идет о квартире журналиста Зволиньского, на которую ты навел Калапута. Что ты надеялся там найти?
Доцент сделал удивленное лицо.
— Пан прокурор, я не понимаю, о чем вы говорите. Калапут — мелкий жулик, я с ним даже не здороваюсь, а с журналистом у меня были хорошие отношения. Он меня даже однажды подвез к „Гонгу“ на своем „фиате“, и мы так мило поболтали…
