Навёрстывая упущенное, он набрал работы и теперь забегал в приют лишь ненадолго. По дороге покупал пару больших брикетов пломбира. За столом в шахматном домике они делили мороженое и раскладывали по тем самым чашкам, из которых зимой пили чай. Упаковку вылизывал Джерик.
Иногда зыбкий от света приют сводил Курта и Асю наедине – на лавке или в подсобке за мытьем мисок, и тогда между ними случались короткие тревожные разговоры, нарушавшие Асин мир.
«У нас тут, в реальном времени, происходит какая-то вечная история, и кого-нибудь, конечно, распнут, – сказал однажды Курт. – Мне даже кажется, что я отчасти апостол, возможно, будущий евангелист! Или, может, Иуда?» И вдруг зашёлся тихим смехом, так что смущённой Асе пришлось с мисками в руках пережидать припадок.
Почти все часы апреля, проведённые им на земле Полцарства, Курт записал на диктофон. Он приходил, вешал фонограф на ветку – сегодня здесь, завтра там, и звук незаметно капал – как берёзовый сок. Этот сок был сорным, с угольками собачьего лая и золой человеческих голосов. Иногда в нём попадались янтарины – неземной красоты птичья трель или гремящий вихрь ветра. Полный всхлипов и потрескиваний, ломающийся, как у подростка, голос леса был оцифрован и сохранён для потомков.
Когда же Ася, заметив, что болтала с Наташкой в опасной близости фонографа, попросила Курта стереть кусок с их разговором, он решительно отказался:
– Ни за что! Это не твоя собственность, а часть великого произведения!
Это было правдой лишь отчасти. Он хотел бы ответить Асе по-простому: «Стереть твой голос? Вот уж нет! Вернусь домой и буду слушать!» Но смирил порыв и в дальнейшем продолжал держать себя скромно, заботясь лишь о том, чтобы в нужную минуту оказаться рядом, быть на подхвате.
Курту даже нравилось терпеливо, без суеты ждать благоприятного момента, пока однажды, самым обычным солнечным утром, его не озарило: вожделенного «момента» не будет. У него на душе лежат неоплаченное убийство и вина перед Софьей – глыбы, из-под которых никогда не пробьётся новая жизнь.
Зыбкое равновесие было нарушено, когда в одном из разговоров с Асей Курт узнал, что Болеслав поселился в Москве. «Он тоже с ума сошёл, прямо как мы все. Заразился! – улыбаясь, рассказывала Ася. – Сонька сказала, он все их налаженные программы решил отменить».
Известие поразило Курта. Он увидел в нём знак и, не раздумывая, написал своему избавителю. Болеслав согласился на встречу без охоты и заранее предупредил, что не сможет уделить ему больше двадцати минут.
В условленный час, подойдя к перекрёстку и различив на другой стороне улицы ресторанчик с газовой лампой, где была назначена встреча, Курт остановился и поискал глазами учителя. Маэстро Болеслав, расположившийся за столиком, поглядывал на проходивших мимо людей и был похож на охотника, которому давно не везло. В его лице смешались тревога и голод, утомление, отчаяние и азарт.
Курт перебежал улицу и вошёл на террасу. Мимика Болека, двинувшаяся было в сторону дежурной улыбки, «передумала» и осталась как есть – беспокойной и неустроенной. Раз уж его засекли, не имело смысла скрываться.
– Здравствуй, Жень, присаживайся. Слушаю тебя! – сказал он, быстро взглянув на Курта, и углубился в счёт, который подал ему официант.
Курт, умевший читать потаённые взгляды и, особенно, интонацию, вспомнил Асины слова о творящихся с Болеком переменах. Гуру был разобран по винтикам и углублён в саморемонт. Ему, конечно же, было не до страждущих.
– Ну, рассказывай, – сказал он, отложив счёт. – Как поживает твой мир? Всё ещё скрежещет?
– Да нет! Я теперь слышу музыку, вроде вальса.
– Так в чём же дело? Танцуй!
– Не могу переодеться к балу – одежда вросла! – объяснил Курт, улыбаясь детской улыбкой. – Хочу содрать с себя лохмотья, но они как будто вшиты в меня, как бывает, бирку модную вшивают.
– Если бы все мои клиенты так выражались, я был бы уже в сумасшедшем доме. И не в качестве врача. Слава богу, мало у кого есть фантазия, – заметил Болек, слегка поморщившись, как будто хорошенько представил себе вшитую в тело «бирку». – У нас не очень много времени. Сформулируй, пожалуйста, без метафор!
– Без метафор вряд ли смогу, – виновато возразил Курт. – Ну, в общем, новая жизнь как бы уже пришла, плещется тут вокруг – а я не могу в неё вступить. Что-то есть между нами, какое-то препятствие. И я боюсь, что сейчас музыка доиграет – и всё, шанс потерян. Надо понять, что меня не пускает, верно?
– Вот видишь – я совершенно тебе не нужен! – пожал плечами Болек и хотел подняться из-за стола.
– Нет, мне очень нужно, чтобы сказали вы! – взмолился Курт.
Болек вздохнул:
– Хорошо. Вот я повторяю тебе твои слова. Пойми, что именно тебя не пускает. И не бегай больше от этого бревна посреди дороги. Отволоки и сожги.
– А если это вина? Большая настоящая вина?
– Покайся и прости её себе! – сказал Болек с досадой. – Женя, мы же договаривались. Я тебе не врач и не тренер. Ты и вообще вполне сообразительный человек, тебе не нужны советчики!
