Вот чудно! – думал Курт, покидая место их короткой встречи. Оказывается, он и правда отлично знал, что именно его тяготит, и – да! – больше не хотел убегать!
На следующем перекрёстке он огляделся по сторонам и направился во двор, где жили Спасёновы. Никто не гарантировал ему присутствие дома Софьи – той самой «помехи», «бревна», страха и ужаса, которого он избегал с той поры, как она взяла на себя его вину. К трагической аварии прибавилось ещё и смутное неудобство, заключавшееся в том, что Софья и Ася – сёстры.
Софья была старше его, умнее и твёрже. Она была цельной и всё-таки охотно общалась с ним и временами снабжала работой. Конечно, он ей нравился. Иначе после первого же заказа она дала бы ему отставку за несоблюдение сроков и качества. Правда, никаких других признаков симпатии Курт не замечал – Софья держалась строго… А затем она вздумала его выручать.
Он чувствовал, что по отношению к старшей сестре его любовь к Асе была если не подлостью, то чем-то очень несвоевременным, а потому дурным. Этот странный расклад ему хотелось забыть покрепче – но нет, не вышло. Вина перед Софьей! Да, это было то самое «бревно», которое надлежало убрать.
Он шёл к Спасёновым как на казнь, и все двери перед ним оказывались открыты. Ему даже не пришлось звонить в домофон – консьержка проветривала подъезд. Поднимаясь по лестнице, Курт всё ещё не знал, что именно хочет получить от Софьи. Прощение? Благословение на любовь к Асе? Или, может, пожар справедливого гнева? Проклятия, слёзы, тумаки – хоть какое-то наказание, которое облегчило бы груз вины!
Дверь ему открыл Пашкин дед, так что на секунду Курт усомнился – в ту ли попал квартиру? Он окинул взглядом прихожую: Сонин чёрный плащ с красным шарфиком в рукаве, значит, дома. Лёшкиной куртки нет – значит, отсутствует. А что Ася на работе – это он знает и так.
Илья Георгиевич снизу вверх взглянул на молодого человека и любезно осведомился:
– Женечка, ноги у вас не промокли? Теплынь-то смотрите какая, одни лужи! А в комнате у нас, где я сплю, так уж представьте, голуби наладились гнёзда вить! – сообщил он и, заметив удивление в лице гостя, спохватился: – Ох! Не в комнате, конечно же! На балконе! Утром спать не дают. И можно их понять – видите, какая весна! А я вот грешник, всё думаю – вдруг последняя?
Гость с участием слушал старика и вдруг мгновенным движением подхватил соскользнувший с полки серый, с бледной жёлтой ниткой Асин берет. Удержал в руках и бережно положил на место.
– Извините. Это я, наверно, задел, – проговорил он поспешно.
Илья Георгиевич уловил интонацию и догадался: молодой человек с волшебными волосами стоит на тонком льду. Хрупкий этот ледок Илья Георгиевич знал по своим сердечным приступам. Это был даже не страх – скорее недоумение и потерянность. Выражение лица гостя напоминало кинематографический миг, когда стрела уже вошла в грудь героя, но ещё не успела оборвать жизнь.
– Да что же мы тут с вами застопорились! – воскликнул Илья Георгиевич. – Проходите, там Сонечка на кухне, мы сейчас кофе… Вы ведь к Соне? А хотите, у нас есть прекрасный чай «пуэр», Сонечке привезли прямо из Китая! Очень оздоравливает! Или, может, дождётесь нашего блюда? Я что-то затосковал, зашёл, а Соня дома – стали готовить! И знаете, что мы с ней придумали?
Он не успел договорить. Наотмашь распахнулась дверь кухни, и хозяйка, сдув с лица чёрную прядь волос, сказала:
– Здравствуй, Жень! Илья Георгиевич, вы извините, я попозже вас позову. А пока у нас дело.
Старик, смутившись, торопливо отступил к двери.
– Сонечка, и коренья, коренья – прямо сразу туда кинь, всю горсть! Там на блюдечке, я приготовил…
Софья закрыла за стариком вертушку замка и, не сказав гостю ни слова, возвратилась к плите.
– Я к тебе. На минутку буквально… – заговорил Курт, робко входя на кухню.
– А я думала, к Асе! – Софья высыпала в бурлящую кастрюлю приправу из блюдца и, упёршись ладонью в бок, прямо поглядела на визитёра. Но уверенный жест не скрыл положения дел. За время, что Курт не видел Софью, она поникла как-то слишком заметно. Ушёл из глаз деловой прицел, и плечи как будто стали уже. – Ладно, садись, а то тебя не обойдёшь, мешаешься на ходу! – велела она, кивнув на стул, и взялась резать нитки, связывавшие пучки зелени.
Курт послушно сел и снизу вверх взглянул на Софью. Он подумал: пожалуй, и не придётся ничего говорить. Сейчас она отлупит его этой зеленью по щекам, и покаяние свершится само собой.
– Пришёл узнать, как я себя чувствую? – спросила Софья, кроша на доске кинзу, петрушку и лук. – Так вот, мне хреново. Мне очень страшно! Такой ответ устраивает?
Курт, замерев, следил за больше отчаянными, чем энергичными движениями Софьиных рук. После зелени в дело пошли помидоры.
