Гени тут нет, потому что правитель кантона не отпускает его из Швица; не знаю, для чего он ему сгодился; да Гени может сгодиться хоть для чего, даже с одной ногой. И Поли тоже изменился, но не в лучшую сторону. Взять хотя бы то, как он бегает, уже без кровавых мозолей, как раньше, он сделал себе из старого мешка обмотки, но не очень умело; то и дело их подтягивает, потому что обмотки сползают. Голову он теперь повязывает платком, как это делает дядя Алисий, только у него это выглядит как на маскараде. Он вообще во многом подражает дяде Алисию и его камрадам, в том числе и в выпивке, и в ругательствах, но у него не получается ни то, ни другое, от обилия вина его рвёт, а итальянские ругательства, которые от них слышит, он произносит неправильно; у него не такая хорошая память на слова, как у меня. Ещё маленьким мальчишкой он не избегал ни одной драки, а теперь ходит по деревне, растопырив локти, и задирает соседей. А дядя Алисий, который по-хорошему должен был бы его воспитывать, ещё и одобряет его в этом. Но я думаю, он делает это нарочно, как хромую собаку подзуживают бежать наперегонки с другими, а сами над ней смеются.
Алисий во что бы то ни стало хочет сделать из меня солдата, хотя люди всегда говорили, что я неженка. По его мнению, я просто ещё не попадал в хорошие руки, но молодая древесина, дескать, гнётся легко, а он уже делал настоящих бойцов из таких сосунков, какие прежде не могли отличить, где у пики остриё, а где рукоять. Как раз таких зелёных новобранцев, ещё не выросших из пелёнок, и посылают к уряднику Алисию, потому что знают: тот их выправит, и если они выживут в первые месяцы, то потом становятся лучшими из хороших. Самое первейшее дело – закалка, говорит он, чтобы вообще не чувствовать ни укол, ни удар. Но я не хотел так закаляться, потому что это не сильно отличается от того, как брат Финтан ставил нас коленями на колючки.
С воспитанием дядя начал уже в первую же ночь. Я оказался без своего соломенного тюфяка, потому что одному из его приятелей пьяным вечером сделалось холодно, и он бросил мой тюфяк в огонь, а потом и тюфяк Гени. Но дядя Алисий не предложил сдвинуть два тюфяка вместе – ведь где могут спать двое, могут разместиться и трое; а он сказал, что это как раз хорошее упражнение для меня: я должен отнестись к этому как к началу моего обучения. Солдат, дескать, должен уметь спать и на голой земле, даже если под головой у него дохлый ёж вместо подушки. На следующий день я набил новый соломенный тюфяк для себя, но мне это не помогло, потому что снова явились двое друзей Алисия. У меня больше не было места в доме, и соломенный тюфяк мне тоже пришлось оставить.
Когда Полубородый дома, это легко выдержать, мы играем в шахматы, а если кто приходит с жалобой на недуг, Полубородый мне потом объясняет, почему он составил лекарство именно так, а не иначе. Но часто я остаюсь один, потому что Полубородый много времени проводит у кузнеца Штоффеля в Эгери, уж не знаю, что они там всё время обсуждают – теперь, когда нога Гени, наконец, полностью готова. Когда я один, я упражняюсь в игре на флейте, которую мне подарил солдат, пару песен я уже знаю: «Что глядишь так грустно, милая моя» и «Если б я был император-король».
Но даже когда мы спим у разных очагов, дядя Алисий не оставляет меня в покое. Сегодня утром солнце ещё как следует не взошло, а он уже стучал в дверь и велел мне немедленно выйти. У меня ещё глаза не разлепились, я вышел, и там действительно стоял Алисий, голышом, как Адам на картине в церкви Заттеля, только без фигового листка, как будто было обычным делом разгуливать по деревне без одежды. Он приказал следовать за ним к деревенскому ручью, потому что ничего не закаляет будущего солдата лучше, чем купание в холодной воде. Если дядя Алисий что-нибудь взял себе в голову, то лучше даже не пытаться возражать, он тогда становится грубым, и в конце концов приходится делать то, что он велит. И я засеменил за ним вслед, но на мне была рубашка. Я думаю, что ничего вообще не стыдиться – это тоже доблесть, которой солдату надо научиться.
Голую спину дяди Алисия я до этого никогда не видел. К моему удивлению, у него там был знак, не нарисованный, а врезанный, так что тонкие шрамы складывались в картинку. Алисий говорит: когда ему вырезали этот знак, он даже не поморщился, настоящий солдат должен уметь выдерживать такое.
– Поли умоляет, чтобы я сделал и ему такой рисунок из шрамов, – сказал он, – но это не для новичков, такой почётный знак получаешь только после первого боя.
Он спросил, могу ли я разобрать, что там изображают его шрамы, и я сказал:
– Две летучие мыши одна поверх другой.