Из моих глаз снова полились слезы. Я не хотела. Не могла представить себе, как поднесу огонь к его лицу, как пламя тронет своими горячими языками его одежду, волосы… Мне все казалось, что ему будет больно и жарко. Часть меня никак не хотела принимать то, что в этом некогда сильном, а теперь неподвижном остывшем теле больше нет моего любимого. А разум торговался со мной. Умолял не поджигать древесное ложе. А что, если я ошиблась? Может быть он не умер, а просто без сознания? А щеки у него холодные, потому что он просто замерз. Хотелось проверить еще раз. Прикоснуться, потормошить за плечо и ждать, что его веки дрогнут и он откроет глаза. И я тронула его за плечо. Еще раз. В последний раз погладила по щеке, разгладила платок, прикрывающий жуткую рану на его шее, поправила волосы, чтоб лежали покрасивее. И с усилием воли сунула факел в кучу хвороста под телом Нирса. Огонь занялся быстро. Начал с угла и быстро поглотил все древесное ложе, скрыл рыжим жарким пологом силуэт моего любимого.
В этот момент кто-то позади меня запел. Мужчина пел о том, как воин, достойный благословения Ворона уходит в огонь. Голос не обладал музыкальностью. Ему было, конечно, далеко до таланта Марку. Но сила и скорбь, наполнявшие мелодию были искренними и глубокими. Хвалебную песнь павшему герою подхватывали все новые голоса. Они все пели ему. Нирса провожали как своего.
Я не могла шевельнуться. От близости жара пламени горело лицо, а я стояла перед костром и не могла поднять рук, чтоб вытереть слезы. Только смотрела… Кусала до крови губы и смотрела, как исчезает образ Нирса в пучине огня.
Меня обняли огромные руки. Фард прижал меня к себе, и я повисла в его объятьях словно безвольная тряпка. Он утешал, говорил что-то. Но мне не становилось легче. Рядом с ним я особенно остро чувствовала пустоту в собственной душе. Там теперь дыра. Там что-то умерло вместе с Нирсом и сгорело вместе с его телом.
– Ты не передумала? – спросил Фард.
Я покачала головой и еще раз проверила, на месте ли все вещи Нирса и надежно ли привязана сумка с ними к седлу.
Я была благодарна Фарду за то, что он не стал меня держать, не попрекнул данным ему словом. Из уважения к Нирсу, который помог ему в войне и выполнил свою часть сделки, северянин выделил мне двоих проводников и приказал проводить меня в Карвик, где, я надеялась, соплеменники Нирса все еще ждали его. Я не хотела оставаться здесь. Не за чем и не с кем. Родить детей в военном лагере? Нет уж. Я с самого начала не хотела быть некромантом. Я чувствовала, что должна была пойти и найти соплеменников Нирса. Нужно было отдать им его вещи и рассказать о том, что случилось. Чтоб его не считали пропавшим без вести, а рассказывали бы, как храбро он сражался в свой последний бой. Если я не найду Горных Охотников, то вернусь к веретенникам. Я была бы счастлива снова видеть Тавелония и мастеров.
– Если вдруг окажется, что его друзья ушли, возвращайся. Здесь тебе всегда найдется место. Я позабочусь о тебе в память о нем.
– Спасибо, – я выдавила из себя тусклую улыбку.
– Ты не вернешься.
– Нет.
Я плакала всю ночь. Спала урывками, видела во сне Нирса и снова плакала. Глаза опухли от слез и их тяжело было держать открытыми. Казалось, что в них мне сыпанули пригоршню песка. Наверное, это ужасно смотрелось со стороны, но мне было все равно как я выгляжу.
Фард отдавал последние распоряжения. Защитить, сохранить, проводить куда скажут.
Наконец, мы тронулись в путь.
До Карвика было не очень далеко, но пара дней пути показалась мне вечностью. Мой разум словно занемел. Я ехала рядом с моими провожатыми молча. Они разговаривали о чем-то, делились смешными историями, балагурили. Пытались хоть как-то замаскировать свое замешательство. Им было неловко рядом со мной, напоминавшей привидение. Мне было лень хоть как-то отвечать им и поддерживать общение.
В ту ночь я впервые за все время путешествия по Равнине спала на настоящей кровати, если не считать время, проведенное у веретенников. Было непривычно, что теперь не нужно убегать, прятаться, скрываться на конюшне, спать на земле, есть сушеное мясо и черствый хлеб. В таверне на постоялом дворе нас накормили тушеными бобами с бараниной. Мужчины умяли по две порции, а я лишь попробовала. Не смогла запихнуть в себя больше, чем пару ложек и то только ради детей.
В комнате одной было одиноко. Тишина давила на виски. Чужие незнакомые запахи, которые запасливо хранил постоялый двор, угнетали. Не в силах заснуть, я вышла на балкон. Он был такой крохотный, что на нем едва ли мог бы поместиться один человек. Маленький пятачок у порога с простенькими перилами. Но даже этого балкона хватило, чтоб немного подышать свежим воздухом.