– В своей комнате. Я запретил ей выходить без моего разрешения. Так что она вам не откроет.
– И вы уверены, что она не ослушается?
– Уверен, – коротко сказал Ермолаев. – Но вы можете попробовать, конечно.
Резановы, все трое, двинулись в сторону дома. Осип и Клавдия продолжали неподвижно стоять под дождем. Глеб зашел внутрь беседки, не подходя близко к телу Светланы, присел на корточки, словно что-то разглядывая, тихо присвистнул.
– Что? – спросила Глафира.
Смотреть внутрь она по-прежнему не могла, но мельчайшие перемены во всем, что было связано с Ермолаевым, подмечала.
– Тобольцева попыталась оставить нам послание.
– Какое послание?
– Она начала писать своей кровью какое-то слово, – безучастно сказал до этого молчавший, как каменное изваяние, Осип.
– Какое слово? – шепотом спросила Глафира, у которой, кажется, встали дыбом волосы. Она представила, как умирающая Светлана макает палец в собственную кровь и что-то пишет, и твердо приказала себе не сметь падать в обморок.
– Не знаю какое, она смогла написать только две буквы. Н и И.
– Или Н и А, – сообщил Глеб, выходя из беседки, – у нее рука соскочила, поэтому не очень понятно.
Свой плащ он отдал Марианне, поэтому голые плечи, и грудь с теряющейся в густых волосах пулей, а он до сих пор был без футболки, которую получасом ранее отдал Глафире, тут же оказались покрыты каплями воды, струйками стекающей по мощному торсу. Осознавая всю неуместность подобной реакции, Глафира судорожно сглотнула, но тут же заставила себя сосредоточиться. Н и И – Николай, Никита, Нина и еще целая куча имен, которые ей ни о чем не говорят. Н и А – Наталья?
Валериной жены, к слову, нигде не было видно. Казалось странным, что поднятый шум и суматоха не заставили ее выйти и поинтересоваться, что случилось.
– Никого внутрь не пускайте, – распорядился Глеб. – Я сейчас оденусь и вернусь. Будем вместе полицию ждать. Понятно?
Осип кивнул, словно этот человек и впрямь мог отдавать ему указания.
– Клавдия, время обеденное. Людей надо покормить, пока у нас тут голодные обмороки не начались. Полиция приедет минут через сорок, нас ждут долгие разговоры, причем, как вы понимаете, опять не очень приятные. Займитесь делом, пожалуйста. Пошли, – последнее предназначалось Глафире, и она опять послушно засеменила за Ермолаевым, признавая его право командовать. Клавдия, как она видела, тоже отмерла и двинулась в сторону дома, вытирая красное лицо руками.
В молчании они дошли до особняка и поднялись на второй этаж. Ермолаев остановился перед дверью Таисии, где на полу сидел Кирилл Резанов. Сидел и разговаривал с девушкой через дверь.
– Что, не открывает? – насмешливо спросил Глеб.
– Нет. Вы были правы.
– Я всегда прав. Ты привыкай, парень, – посоветовал Ермолаев и стукнул в дверь каким-то особым, явно условным стуком. – Тайка, это я.
Тут же послышался звук поворачиваемого ключа, и на пороге появилась Тася. Глаза ее горели от возбуждения.
– Папка, ты совершенно невозможен. Запер меня тут, как под домашний арест посадил, а в поместье такие дела творятся. Мне же интересно. Хорошо Кирилл рассказал, а то бы я так и маялась в неизвестности.
– Кирилл, вы сейчас идите, – велел Глеб, проходя к дочери в комнату и втягивая за собой Глафиру. – Мне нужно поговорить с этой прекрасной дамой, – он кивнул в ее сторону, – и сделать это я намереваюсь здесь, потому что только здесь могу быть за них обеих спокоен. Там Клавдия обед накрывает, так что подкрепитесь пока.
Резанов-младший не успел ответить, потому что Ермолаев быстро захлопнул дверь перед его носом и повернул ключ.
– Так, Тайка, все вопросы потом. Времени мало. Пока я просто информирую тебя, что кто-то убил Светлану Тобольцеву, перерезав ей горло в беседке, – с дочерью он не был так щепетилен, как с Глафирой, – а потом напал на Глафиру в ее комнате и попытался ее утопить.
– Что-о-о-о?
– Тая! Некогда! Скоро приедет полиция, и мне надо успеть хотя бы приблизительно понять, что случилось, потому что раздвоиться и находиться одновременно в нескольких местах я не могу, а Глаше угрожает опасность.
Девушка кивнула в знак того, что поняла.
– Итак, Глаша случайно стала носителем какой-то опасной для убийцы тайны. И нам надо понять какой. Рассказывай дальше, – повернулся он к Глафире, – ты остановилась на том, что Осип ушел из беседки. Ты точно больше, кроме него, никого не видела?
– Нет, дождь лил стеной. Можно было в двух шагах стоять, слышать наш разговор и оставаться невидимым.
– О чем вы потом говорили?
– Об Игоре и Лизе, подростках, которые попали на камеру, установленную в бакене. Мне показалось, что Светлана в какой-то момент решила, что они могли видеть убийцу, и ее это напугало. Мне кажется, что она могла знать, чьих это рук дело. Или хотя бы догадываться. Потом она успокоилась, решив, что подростки ничего не видели, и стала язвить, что из-за смерти Резановой накрылся мой контракт на написание книги. Она как будто радовалась этому обстоятельству.
