Ади кивнул и улыбнулся. Он ценил то, что делал для него Чача – это было больше, чем делали для него собственные родители, – и ему не хватило духа признать, что та надежда, о которой говорит Чача, те перемены, которые он обещает, – вот что пугает его сильнее всего. В определенном смысле он всегда верил, что Ма и отец все уладят и найдут способ сосуществовать. Он вырос, слушая, как они ссорятся, и, как бы сильно это ни пугало, они пережили все эти годы. Но что казалось ему еще страшнее, так это ощущение, что они оба слишком устали, чтобы продолжать бороться. Перестав шептать, раскрыв секреты, они уже не могли вернуться обратно в ловушку молчания. В каком-то смысле они освободились, и в каком-то смысле виноват был Чача. Когда он спросил их, что даст им покой, Ади сразу понял, что открывается новая дверь. Обрести покой друг рядом с другом они не могли. Если они искали покоя, кто-то должен был уйти.
После того как Чача уехал, Ма и отец весь день провели в спальне – не ссорились, не кричали, не обвиняли друг друга во лжи, просто общались, как взрослые люди. Их спокойные голоса были слышны из-за двери, но Ади решил, что не хочет их слушать. Они волновали его гораздо сильнее, чем ругань и вопли.
Он включил телевизор и остаток дня смотрел прошлогодние матчи Кубка дружбы между Индией и Пакистаном, которые по какой-то причине проходили в Канаде. Было холодно и дождливо, и игроки в тяжелых свитерах изо всех сил пытались забить битами мяч. Кульминацией стал инцидент с Инзи. Крупного пакистанца оскорбил индийский фанат, по громкой связи назвав его Алу. Это было обычное прозвище Инзи, но на этот раз оно отчего-то вызвало у него приступ ярости. Инзи замахнулся битой на трибуны и едва не снес парню голову. Теперь Ади понял почему. Тот, кто называет человека картошкой, вряд ли выражает ему симпатию. Может быть, подумал он, Микки чувствует то же самое. Да, звучало прозвище довольно прилично – уж точно лучше, чем «ботаник», а бывают ведь и еще хуже! – но вместе с тем это было плохо замаскированное оскорбление, постоянное напоминание о его фамилии и о низком происхождении, которое она выдает. Микки делал вид, что ему наплевать, но что, если глубоко внутри он так же кипел от ярости, как Инзи, и ему тоже хотелось иметь при себе биту?
Дверь спальни открылась, Ади затаил дыхание. Отец вошел в гостиную и занял свое место, но выражение его лица не было, как обычно, угрюмым – больше того, он улыбался.
– Фантастические матчи, – сказал он Ади и даже не потянулся за пультом, чтобы переключить канал. – Они хорошо сделали, что послали этого Тендулкара за границу, на хорошие поля для боулинга. На наших ровных полях он ведет себя как лев, а тут вон стоит, поджав хвост.
Отец засмеялся, и в его смехе не слышались нотки сарказма. Он лился легко и тепло, как зимний солнечный свет, и Ади захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что он не спит.
– Кто хочет есть? – Ма вошла в гостиную. Ее сари было заткнуто за пояс.
– Мы были бы не прочь отведать самосы, верно, Ади? – спросил отец. – Тем более если ее приготовит твоя мама.
– Спроси отца, Ади, – парировала Ма, не медля ни секунды, – разве мы только что не решили, что пора перестать мечтать?
Ади закусил губу и уставился в телевизор, ожидая, что дом взорвется в любой момент. Но отец лишь снова рассмеялся.
– Скажи своей маме, что я лишь шучу. Я сейчас сам пойду и куплю самосу, а еще сладкий чатни, который она так любит.
Ма покачала головой, но ее лицо тоже не было, как всегда, хмурым – на нем проступило что-то похожее на улыбку. Когда она ушла в кухню, Ади почувствовал, как тело расслабилось, будто отпускало тяжесть, которую тащило за собой годами. Может быть, Чача был прав, подумал он, и теперь, когда ушла Амма и наступил новый год, все действительно изменится к лучшему. И даже если изменится только то, что к Ма вновь вернется улыбка, а к отцу – добрый смех, этого, сказал он себе, будет достаточно.
– Эй, Оми!
Ади бросил сумку под стол и поднял руку, чтобы сосед по парте дал пять. Сосед по парте посмотрел на его ладонь, перевел взгляд на него и, на мгновение нахмурившись, усмехнулся и покачал головой. Ади понял, что дать ему пять было уж слишком, но обрадовался уже тому, что новое прозвище было принято. Он оказался прав – не стоило называть друга Микки. Эта кличка отсылала не к мультяшной мыши. Это был знак его касты, постоянное напоминание о его неприкасаемости, о том, что он не должен забывать свое место. Жаль, что Ади догадался об этом только теперь.
– Привет, – сказала Нур, подходя к столу напротив них. Они оба ошеломленно смотрели на нее, пока она доставала блокноты и раскладывала по ящику, делая вид, что в ней нет ничего особенного.
– Твои волосы! – наконец воскликнул Ади.
– Ну да, – она коснулась затылка. – Как вам?
– Они… как у мальчишки!
– Неправда!
– Нет, я имею в виду, это…
