Помните, мистер Шарма полностью

Она повернулась и села, но Ади не мог перестать на нее смотреть. Ее волосы были почти такими же короткими, как у него. Исчезли блестящие кудри, которые так дико развевались каждый раз, когда она поворачивала голову. Теперь он мог ясно видеть форму ее шеи, уши со свисающими диско-шариками и верхнюю часть веснушчатой спины под свободным воротником. Казалось, она сняла с себя какой-то предмет одежды, и это странным образом волновало и смущало, как будто его самого заставили что-то выставить напоказ.

Утреннее собрание проводилось по системе громкой связи – январь был слишком холодным даже с точки зрения самых жестоких учителей. По этой причине он изо всех сил старался отвести взгляд от Нур. Было что-то пугающее в том, как он себя чувствовал: голова кружилась, спину покалывало крошечными уколами, желудок крутило, как будто он был голоден, но этот голод был не похож ни на какой другой – болело где-то глубоко в животе.

После того, как все пробормотали национальный гимн, переврав большую часть слов, они заняли места, и начался первый урок – ужасное Время Призраков. Мадам Мишра, как обычно, принялась царапать на доске глаголы бхут каал, и каждый штрих мела скрипел в холодном утреннем воздухе, так что хотелось крепче стиснуть челюсти.

– Эй, – прошептал Ади, и Оми удивленно поднял глаза. На всех уроках он вел себя невозмутимо – нагло читал журнал, едва учитель садился, а порой даже надевал наушники, – но в мадам Мишра его что-то пугало и настораживало, и Ади никогда не мог понять, почему именно она так на него действует. – Мне нужен имейл.

– У тебя он уже есть. – Голос Оми начал ломаться, и порой это не получалось контролировать. Вот и теперь он пытался шептать, но вместо крика вышел хрип, так что Нур повернулась и зашикала на них.

– Я знаю. Но ты придумал дурацкий, а мне нужен нормальный.

– Да просто заведи новый на уроке информатики, это за пять минут делается. Я же тебе показал…

Кусок мела пролетел в воздухе и ударил Оми по лбу. Короткий, резкий стук, похожий на удар резца по мрамору, прогремел по классу, как раскат грома. Оми сидел ошарашенный, и вид у него был такой, будто он забыл, кто он и где находится.

– Омпракаш Валмики, – отчеканила мадам Мишра, глядя на него сверху вниз поверх очков в золотой оправе. – Несомненно, ты бы хотел, чтобы я выгнала тебя из класса, чтобы ты мог шататься по коридорам, но я не собираюсь давать тебе такую возможность. Пойди и сядь вон там, – она указала обломком мела на стол Нур.

Оми взглянул на Ади, который понял, что его рот широко раскрыт, и тут же закрыл его. Нур уже отодвигала сумку, чтобы освободить место.

– И не смотри на Ади, – прогремела мадам Мишра. – Ты на него плохо влияешь. Из-за тебя его оценки стали хуже. Держись от него подальше на моих уроках. А для твоего блага, – она перевела взгляд на Ади, – вам лучше и на других уроках вместе не садиться.

Ади смотрел под ноги, на белую пулю, которую она выпустила в Оми. Он наклонился, поднял ее и сжал в пальцах. Все, чего ему хотелось, – изо всех сил швырнуть обломок мела обратно в ее самодовольную физиономию.

– Хорошо, – сказала она, когда Оми встал, собрал блокноты и сел рядом с Нур. Взяла новый кусок мела и вновь принялась царапать слова на доске. Ади уткнулся в тетрадь. Он больше не поднимал глаз.

– Фасана-е-шаб-е-гам-унко-ик-кахани-ти-Куч-этбар-кийя-куч-этбар-кийя. – Нур отступила и замерла, словно статуя ангела, поющего серенаду богам, а Ади шагнул вперед:

– Рассказ о моих темных ночах историей был для них. Во что-то они поверили, во что-то никак не могли.

– Браво! – Нур зааплодировала, когда он сменил театральную позу на нормальную, и ему стало страшно от того, что она может его обнять. Но она его не обняла.

Всю неделю они репетировали одно стихотворение, длинную газель Даага Дельви, которую Нур и Ади по очереди декламировали на урду и английском, кружась по комнате, а Оми неподвижно сидел в центре и рисовал в блокноте. Это занимало так много времени, потому что Ади изо всех сил старался правильно подобрать время и ритм. Нур настояла на том, чтобы они читали стихотворение вместе, по одному отрывку за раз, поэтому ему приходилось подстраиваться под ее музыкальные реплики, в сравнении с которыми собственные слова звучали как жужжание скучающего учителя.

Он говорил Нур, что это несправедливо – невозможно отразить поэтическое изящество урду на таком языке, как английский, – но она и слушать не хотела. Все дело в чувствах, отвечала Нур, а не в языке. Английский может быть таким же музыкальным, как и урду; нужно лишь небольшое усилие, чтобы согнуть его и придать форму. Она часами заставляла его тренироваться, советуя изучить движения ее губ, представить изгиб ее языка и попытаться добавить такое же ударение к его словам. Подобные предложения совсем не способствовали концентрации внимания, поэтому он был рад, когда наконец все понял правильно.