В атлане что-то едва уловимо изменилось, но Эберн смог уловить эти перемены и даже осознать их, потому что это было хорошо знакомое гатляурам чувство — атлан испытывал беспокойство о ближних. Эмиссару даже стало не по себе. Это они-то ближние? Нет, наверное, показалось.
— Наша община отравлена городской жизнью, — начал Эберн и чуть не подавился словами, поняв, что он сам решил все рассказать атлану. — Природа пробуждает в нас изначальную суть, но некоторым очень сложно обуздать ее силу, особенно если их душа тронута сомнениями, тяжкими думами и многолетней скрытой обидой. Я не очень хорошо знал Консалию, но стоило ей раскрыться, как я почуял ее страхи и чувство собственной неполноценности. Первобытная ярость, пробудившаяся в ней, помутила рассудок фра-гатляур, заставила думать и действовать не как разумное существо, а как дикий зверь. По итогу все вылилось в одно-единственное желание — нет, даже смысл жизни — стать главной, доказать всем, что она достойна большего, добиться признания своего превосходства. Ты спросишь — зачем? Чтобы защитить всех нас и повести за собой, за сильным вожаком. Так Консалия видела заботу о сородичах. Она запуталась, ошиблась и совершила ужасное преступление. Но желала всем нам только добра… Я извлек урок из ее ошибки и из ошибок нашего народа. И я все исправлю, даже если нам придется навсегда покинуть стан созданий Света. Потому что благополучие общины — превыше всего.
Ну вот. Сказанного более чем достаточно, чтобы фанатичные атланы объявили гатляуров отступниками, неспособными жить светлыми идеалами из-за влияния животного начала. Детали всегда можно додумать, а факты — подогнать.
«Надо было соврать, — мысленно повторил эмиссар и печально усмехнулся, посмотрев на покойного Вилбера: — От него, что ли, прямолинейности набрался?.. И что теперь? Убить Ферота? Да, придется. А затем избавимся от людишек. Мы посреди леса, у нас преимущество — гатляуры не скованы в передвижении, а солдаты Ирьяна не смогут держать полноценный строй… Вот только что будет, если мы вернемся в Камиен без атлана и людей? Хм, но ведь и у нас есть потери, так что это не вызовет больших подозрений. Это одержимый так потрепал карательную экспедицию. А вернулись мы, чтобы предупредить об огромной угрозе со стороны мятежников. Правдоподобно? Вполне. Да, так и поступим».
Крепко сжав рукоять кинжала, Эберн вновь взглянул на епископа и… не смог пошевелиться. В светлых глазах Ферота застыло сожаление. Ни гнева, ни опасения. Ему искренне жаль. Он действительно понял, в какой непростой ситуации оказались гатляуры. Мысли о неверных решениях тревожили и его.
Консалия, твердо убежденная в собственной правоте, по итогу фатально ошиблась, и это заставляло задуматься — как много ошибок совершил сам епископ, следуя тому, что считал единственно верной истиной?
«Но Эберн набрался смелости показать своему народу иной путь в будущее, взяв из прошлого и настоящего только лучшее. А способен ли я найти такой же путь для Атланской империи?» — тяжело вздохнул Ферот, прикрыв слезящиеся глаза.
Никогда прежде он не чувствовал себя таким одиноким. Где найти поддержку, откуда начать? И главное — что именно надо менять, если ошибки есть везде и во всем? Как быть, если неравенство Света и уничтоженной Тьмы само по себе порождает зло, даже если миром правит добро? Да и такое ли это добро, каким должно быть?..
— Епископ? — осторожно позвал Эберн, вложив кинжал в ножны. — Ты в порядке?
Ферот посмотрел на эмиссара. И снова атлану понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить о происходящем в действительности.
— Да, — растерянно ответил епископ. — Да, в порядке. Просто задумался… Спасибо, что все рассказал. Я ценю твою честность. И мне очень жаль.
«Да что с ним такое? — поморщился гатляур. — Это же обычный атлан. Как он может быть таким искренним? Где высокомерие? Где рвение искоренить ересь? Проклятье! Я не могу ненавидеть этого бледнорожего».
— У меня есть просьба, — неожиданно для самого себя Эберн решил довериться ему, пусть это и было весьма неприятно. — Гатляурской общине ни к чему лишние проблемы. Ты ведь знаешь, к нам и без того относятся с подозрением. Как оказалось, небезосновательно. В общем… Я не прошу врать в отчетах кардиналу и архиепископам. Но я прошу умолчать об этом инциденте. А мы не бросим тебя, несмотря на… перемены, и поможем завершить миссию по поимке одержимого. Договорились?
— Нет. Так договариваться мы не будем, — ответил Ферот и, увидев разочарованную физиономию эмиссара, пояснил с усталой улыбкой: — Вы присоединились к карательной экспедиции добровольно. Вас не держат здесь никакие обязательства. Если вам нужно вернуться к общине, то возвращайтесь. Я все понимаю.
— А что насчет…
— В отчете не будет ни слова о произошедшем здесь, — заверил епископ. — Вы поступили правильно. Все. Даже Консалия по-своему права… К тому же это ваши внутренние дела, к миссии они отношения не имеют. Думаю, о них можно не докладывать.
