Вечером он пошел с Любой в кино, на «Развод по-итальянски». Билеты, как ни странно, взяла Люба. Сидел, улыбался, потом фильм кончился, они медленно продвигались к выходу. Вдруг Люба сказала:
— Ты меня сейчас топишь или давишь?
Он вздрогнул: он думал о Гале, о том, что завтра обязательно пойдет во второй район — узнать, как она, и наплевать на все условности. К нему будто бы возвращалось уже пережитое чувство: он должен был хотя бы увидеть, просто увидеть. Что будет после, его не интересовало.
У трапа «Джульетты» несли службу лишь самые опытные солдаты и сержанты. Ткачев лично инструктировал каждого, прежде чем отправить на охрану границы. Ребята докладывали совершенно одинаково: ничего особенного не замечено. Команда ведет себя тихо-мирно, капитан отлучается в город один, помощник не сходит с судна.
Помощник не сходит с судна.
Ну, предположим, он обязан следить за погрузкой. Один раз он все-таки был на берегу. Что, хватило нескольких часов, чтобы познакомиться с Ленинградом? А может, он просто ленив и нелюбопытен и ему все красоты, как говорится, до лампочки?
Только во время работы на других судах, когда требовалась особенная внимательность, Ткачев заставлял себя не думать о «Джульетте». Эти дни не принесли особенных находок; даже на «Мери Гилфорд», где несколько лет назад обнаружили большую партию контрабандных товаров, он не нашел ничего, кроме пачки «экуменической» литературы. Это уже не было новинкой: контролеры ОКПП знали продукцию бельгийского «центра» — монастыря возле местечка Шеветонь и авторов этих брошюр, вроде Даниила Гэлси. «Теперь в Советской России реальность зла, насилия и лжи духовной достигли таких размеров, что эта реальность зла не уступает в окружающей жизни конденсации зла в романах Достоевского». Ай да монах! Поистине не боится бога!
Ткачев мог только догадываться, что о «Джульетте» думает не он один. Начальник ОКПП — само собой. Наверняка он доложил о наших наблюдениях в Управление округа. Единственное, что он мог сделать, — это позвонить в таможню и предупредить о подозрениях пограничников. И все. И ждать. Таможенники спросили: «Может, стоит поговорить с портовиками, замедлить обработку судна, поглядеть на реакцию?» Он подумал и сказал: нет, не надо. Докеры борются за сокращение стояночного времени, соревнуются с одесситами, зачем же срывать им работу? Наоборот, пусть на «Джульетте» будет полное спокойствие. «Вот ведь какая несуразица, — подумал он. — Забочусь о спокойствии других, а сам дергаюсь, как институтка…»
То, что на «Джульетте» начали «работать тракторы», Ткачев знал от Леньки. Спросил его просто так, будто бы вскользь; чем он занят с бригадой, и ничего не знающий Ленька сказал: «Работаем тракторы». Его не удивил вопрос отца, он и прежде отвечал на подобные вопросы: «Работаем мешковый» или «Фанеру», а теперь вот — тракторы и ящики с запчастями. Он даже фыркнул: до чего же забавно наблюдать со стороны, как грузят эти тракторы! Галка — ну, наша Калинина, — поднимет его, и похоже, будто нашкодивший щенок висит с поджатыми лапками.
Галя знала, что это ее последние дни в бригаде. Еще несколько дней назад она пробовала шуметь в профкоме, а потом махнула рукой: сама ведь выступала за то, чтобы убрать женщин с тяжелых работ. Ей предложили — на курсы механизации, преподавательская работа, опыт-то есть. «Какой опыт?» — не поняла она. «А Брукаш?» Она улыбнулась. Генка и впрямь теперь работал не хуже ее.
Эта «Джульетта» — ее последнее судно, эти тракторы — ее последние грузы. Она согласилась идти на курсы. Смешно: я преподаватель! Или, иначе, инструктор. Придется просить Вадима Лохнова подсобить на первых порах, вспомнить теорию.
И она уже знает, что в бригаде что-то затевается к проводам, ребята замолкают, когда она подходит к ним, а физиономии у них самые заговорщицкие. Тоже конспираторы! К тому же мужики — бесхозяйственный народ: только ухлопают зазря кучу денег.
Да, расставаться грустно, тем более что столько труда и нервов положено, чтобы работа шла вот так, как сейчас… И, конечно, жаль расставаться с бригадой — жаль до слез, и со своими студентами — Ленькой и Лохновым, и с Байковым, и даже с Брукашем, на которого было потрачено столько сил. Все они уйдут в воспоминания. Ей казалось, что лучшая пора жизни останется здесь, и неизвестно еще, с чем или с кем труднее было расстаться — с воспоминаниями или с людьми, которых она могла увидеть в любой день, стоит только соскучиться.
А среди воспоминаний о годах работы здесь, на кране, самым ярким все-таки было одно, весеннее.
