Храмцову хотелось сказать: хватит! Зачем мне все эти подробности, эти Сони и Шефы, — лучше скажите, что мне делать сейчас? Уехать в другой город и увезти жену? Что? Капитан словно угадал его мысли.
— Нужно порвать кое-где эту «орбиту». Вы сможете… продать машину?
— Нет, — сказал Храмцов. — Она была куплена на имя жены.
— Так. Вы сможете поговорить с женой и убедить ее «сойти с орбиты»?
— Не знаю. Попробую. Скажите, пожалуйста, ее действия… — Он не договорил.
Капитан понял, о чем хотел спросить Храмцов.
— Да. Полностью подпадают под Уголовный кодекс РСФСР.
— Почему же тогда… — Он снова не договорил, и снова капитан понял его.
— Видите ли, Владимир Николаевич… Может быть, мы, конечно, малость либералы теперь… Но мы учитываем семейные обстоятельства, учитываем и ваше доброе имя, если хотите. Не исключаем и такой элемент, как заблуждение: в конце концов, ваша жена попала «на орбиту» помимо своей воли. Но сейчас коготок уже сильно увяз… Еще один вопрос: вам ничего не говорит фамилия Потапов? Нет, нет, это не из «орбиты», это… Он очень уважаемый человек.
Храмцов вспоминал: Потапов, Потапов… Нет, он не знал никакого Потапова. Или не мог вспомнить сейчас. Он медленно поднялся. Ему было трудно поднять руку, чтобы попрощаться с капитаном. Трудно шагнуть к двери. Еще труднее — выйти на улицу. Незримая тяжесть все давила и давила на него, и с каждым шагом к дому становилась беспощадней. По лестнице он поднимался еле переставляя ноги. Позвонил — ему никто не открыл; он долго вынимал из кармана свои ключи, долго не мог попасть в замочную скважину.
И только в комнате, скинув форменную тужурку, он рванул воротник рубашки, сдернул галстук — стало немного легче.
Аленка уже две недели в пионерском лагере. А где Люба? С этим Соней, Шефом, или как их еще там? И не подозревает даже, что судьба-то ее висит на тоненькой, до предела натянутой ниточке. Поймет ли она, или все-таки ниточка не выдержит раньше?
Он слышал, как машина въехала во двор, потом хлопнула дверца. Мысленно он наблюдал за Любой: вот она уже на лестнице, поднялась на первый, на второй этаж, вот остановилась у дверей. Звякнули ключи. Люба вошла в прихожую и притворно удивилась:
— Ты дома?
— Да, — хрипло ответил он. — Меня вызывали в милицию, Люба.
Она быстро взглянула на мужа; ей нужно было время, чтобы сообразить, как ответить. Поэтому она не спеша скинула туфли и надела тапочки, сняла шляпку.
— Ты слышишь меня?
— Слышу. Ну и что? Что тебе там сказали?
— Все.
Его поразило деланное спокойствие, с которым Люба отнеслась к этому. Он мог ждать и ждал чего угодно: испуга, слез, быть может даже раскаяния; ничего этого не было — ни испуга, ни слез, ни тем более раскаяния. Казалось, она не поняла Храмцова, не расслышала, куда его вызывали. Поправила парчовую скатерть на столе, подошла к зеркалу и взбила примятые шляпкой волосы. Он увидел в зеркале ее лицо и облегченно вздохнул: лицо было напряженным. Нелегко же давалась ей сейчас эта игра в спокойствие.
— Что значит «все»?
— Перестань, Люба. Все значит все. И о бонах, и о комиссионных, и об этом Шефе. Кто там еще у тебя в нынешних дружках — Соня? Мне показали пачку фотографий, где ты с ними.
— Я хорошо выгляжу на этих фотографиях?
— Ты понимаешь, — тихо, очень тихо сказал Храмцов, — ты понимаешь, что тебя в любую минуту могут арестовать и судить?
Люба отвернулась. Глаза у нее сузились, ярко накрашенные губы презрительно раздвинулись. Храмцов знал это выражение ее лица — оно всегда становилось таким, когда Люба начинала злиться. Он растерялся. Злиться — сейчас?
— Я уже не говорю о том, каково было мне узнать о твоей другой жизни… И каково будет нам с Аленкой, когда…
— А ты не волнуйся, дорогой мой, — сказала Люба. — Я ведь не дура. Я, может быть, с этими ребятами на общественных началах. Кто докажет, что я у них деньги беру? Ну, пойду на суд как свидетельница, в худшем случае. Так что не надо портить себе нервы.
Храмцов подошел к ней почти вплотную, и Люба тихонько отстранила его. Храмцов отступил.
— Ты не хочешь говорить со мной серьезно? Или успокаиваешь себя тем, что выкрутишься на суде? Да дело не в суде, пойми ты…
— В моем аморальном поведении? — спросила Люба. — Что тебе говорил этот милиционер о Шефе?
— Мне плевать на твоего Шефа, пусть его посадят еще раз и покрепче. Ты пойми, что ты натворила. Не маши рукой, я сейчас не буду молчать — хватит, домолчался! — Ему снова стало душно, он подошел к открытому окну.
Люба сказала:
— Теперь постарайся говорить тише. Соседи услышат. А я пока переоденусь.
Она начала расстегивать кофточку, сняла ее, начала снимать юбку. Она делала это медленно, все еще играя, нарочно поворачиваясь перед Храмцовым. И не спешила накинуть халатик — нагнулась, высоко подняла комбинашку и принялась отстегивать чулки.
— Что ж ты молчишь?
— Давай уедем, — вдруг сказал он. — Портовых городов, слава богу, хватит. Обменяем жилье, уедем, и я никогда… Я не буду напоминать об этом. Попробуем жить как-то иначе, Люба. Ну, сорвалась, на большие деньги потянуло — да черт-то с ними. Заработаем. О дочке подумай. Обо мне.
