— Все? — спросила она. — Теперь подожди. Я должна позвонить.
Он положил руку на трубку. Никуда она не будет звонить, предупреждать своих дружков-приятелей. Хватит. Рвать — так сразу.
— Отойди, — сказала Люба.
— Нет.
— Ты же сам хочешь, чтобы я порвала с ними? Должна же я предупредить об этом!
— Нет.
— Господи, как глупо… Позвоню завтра. Или из автомата, из булочной. Какая разница? Нет уж, теперь ты не перебивай меня. Ты-то под суд не пойдешь, ты честный советский труженик. Но ты, именно ты виноват, что я… Кто ты? До седых волос дожил — и никто. Лоцман… Да, ты показал мне, что такое красивая жизнь! А каково мне после нашего дома в Исмаилии опять сюда, в эту однокомнатную конуру и на твою зарплату, рубли экономить? Когда ты плавал, я еще смирялась. Что ты мне обещал тогда, когда тащил в загс? «Все сделаю для тебя…» Помнишь? А что сделал? Ребенка? Я не хотела ребенка!..
Храмцов прислонился к оконной раме и закрыл глаза.
— Вот, смотри, как люди должны жить!
Она раскрыла сумку и швырнула Храмцову на колени какой-то туго набитый конверт. Он открыл глаза и взял конверт. Там были фотографии. Герда и Берцель; Герда в комнате с низкой мебелью у камина; Берцель у приземистой, похожей на лягушку, машины; Герда в саду с лейкой среди роз; Берцель у домашнего бара — с рюмкой в руке…
— А он зарабатывал столько же, сколько и ты!
Если бы Храмцову когда-нибудь сказали, что есть люди, для которых высшая цель — деньги, вот такая машина, такой бар, такой сад с розами, — он бы усмехнулся и ответил, что знает, читал. В том, что кричала ему Люба, было нечто ненормальное, не укладывающееся в сознании. И вместе с тем он понимал, что в чем-то действительно был виноват сам. Все Любе, все ей. Почему-то вспомнились японские сеточки для волос. Все-таки он уступил ей тогда и привез из Японии эти сеточки; они только-только входили в моду, и Люба со смехом сказала ему, что на эти сеточки они проведут безбедный отпуск в Сухуми. И потом тоже уступал и вез всякое барахло. Остальное было ее делом…
Сейчас перед ним был совсем чужой человек, для которого в жизни уже не существовало ничего, кроме денег. Не пошла к Татьяне Тимофеевне, когда той стало худо… А там, на Александрийской дороге — «…На птичек любовались?» Подарок Ахмада в помойном ведре… Эти фотографии Берцелей. Значит, она переписывается с Гердой? Да будь Берцели сто раз самые распрекрасные люди, их можно понять — они уж так воспитаны, так выросли.
— Погоди, — попросил он. — Ты все это… серьезно?
— Нет, в шутку, — усмехнулась Люба.
Сдержаться. Не закричать. Не ударить ее. Только сдержаться. Теперь-то уж, конечно, все — больше он не будет терпеть. Она уверена в своей безнаказанности — стало быть, у нее есть на это какие-то основания, о которых не знает ни он, ни тот капитан из милиции.
— Хорошо, — кивнул Храмцов. — Тогда… Надеюсь, ты понимаешь, что тогда…
Он встал, надвинулся на Любу, и увидел, что она
— Ладно, — выдохнул Храмцов. — Все.
Он схватил тужурку и обернулся в дверях. Завтра он едет к дочке, в пионерлагерь. Она может поехать в любой другой день. А сейчас — звони своему уголовнику.
Сначала он хотел поехать во Мгу, на свой участок, но потом передумал. Завтра можно не успеть к автобусу, который везет родителей в «Маяк». Черт с ним, переночую у Васьки. Или поеду к Митричу… Нет, не поеду к Митричу и к Ваське не пойду — слава богу, есть своя койка в спальне дежурных лоцманов…
Да, теперь-то все ясно, и ясно, что он не сможет жить с Любой. Если ее будут судить — другое дело; тогда он не имеет права оставить ее. Но она спокойна за свою судьбу. Может быть, этот Шеф сумел убедить ее в том, что ей ровным счетом ничего не грозит?
«Завтра выходной, — думал он. — Завтра я еду к дочке, а послезавтра с утра, хоть силком, как угодно, пойду с Любой к этому капитану Безбородко. Поговорим вместе, начистоту. Наверняка я не знаю всего, что знает капитан. Я должен знать все… А кто же такой Потапов?»
Голова у него шла кругом. Завтра — мучительный, длинный день, который надо пережить. Но, подумав о том, что уже послезавтра что-то может измениться, наладиться, он немного успокоился. Надо лечь и заставить себя уснуть. Спать и ни о чем не думать — до завтра…
Автобус еще не пришел, когда Храмцов, невыспавшийся, с тяжелой, будто после выпивки, головой, появился возле Дома культуры моряков: родители обычно собирались здесь.
Все вчерашнее воспринималось Храмцовым так, будто оно произошло давным-давно и мучило его годами. Так бывает всегда: хорошее проходит быстро, плохое кажется бесконечным.
