Они вошли в село и сразу увидели чайную — модерновую «стекляшку» возле шоссе. Все стало простым и будничным. Галя надела босоножки. Больше не было лесной женщины. Мысленно Храмцов усмехнулся: семнадцатилетние восторги в твоем-то возрасте! Лесная женщина будет уплетать щи, а если и впрямь купить четушку — выпьет и не поморщится. Проза жизни, дорогой мой. И у нее, наверное, действительно характерец…
Нет, она не обиделась.
Она была оживлена по-прежнему, сказала, что будет ухаживать за Храмцовым, принесла хлеб, ложки, вилки. В чайной было людно, им достался столик возле самого буфета. Храмцов взял бутылку сухого вина — больше здесь ничего не оказалось.
Обедая, он все-таки поглядывал на шоссе — вдруг промелькнет зеленый «москвич», — и Галя заметила это.
— А вы тоже ответите на мой вопрос?
— Постараюсь, — улыбнулся Храмцов, повторив ее же ответ там, на лесной тропинке.
— Ваша жена… Видимо, она нарочно увезла дочку? Назло вам?
— Да.
— Я так и подумала. А может быть, в этом есть и ваша вина?
— Это уже следующий вопрос. Наверно, есть и моя. В каждой семье, наверно, две правды: у мужа — своя, у жены — своя. И каждая для самооправдания.
— Но кроме этих двух есть и третья? Я имею в виду настоящую.
Храмцов ответил не сразу. Ему помешал оглушительный треск мотоцикла. Тяжелая машина остановилась почти у самого входа в «стекляшку», и Храмцов видел, как инспектор ГАИ снимает перчатки, расстегивает шлем.
— Настоящая — одна, Галочка. Это когда люди очень любят друг друга.
Он смотрел на инспектора, затянутого в кожу: тот вошел и сразу направился к буфетной стойке, как-то измученно улыбаясь, и, проследив его взгляд, Храмцов увидел буфетчицу — молодая женщина улыбалась инспектору.
— Вот поглядите, — сказал Храмцов. — Здесь, по-моему, одна правда на двоих.
Теперь инспектор стоял рядом с Храмцовым, и он чувствовал запах нагретой солнцем кожи, бензина.
— Дай чего-нибудь холодненького, — сказал инспектор.
— Может, ты поешь?
— Не хочу. Не могу.
— Ты же со вчерашнего дня не ел.
Буфетчица вынула из холодильника бутылку минеральной воды, открыла, и инспектор начал пить жадно, крупными глотками. Вода капала на кожанку — он не замечал.
— Еще. Как мама?
— Ничего. Я к ней уже три раза бегала. Это, говорит, точно к дождю, если так руку ломит.
— А Сережка?
— Что твой Сережка? Носится с ребятами как угорелый. Час назад прискакал, попросил на мороженое. Поехал бы ты домой, Паша. Лица на тебе нет.
Храмцов слушал этот разговор с растущей тоской. Здесь и впрямь была одна правда на двоих. Галя тихо сказала:
— Вы угадали.
— …Что ты, какое домой! — сказал инспектор. — За одно утро два дорожных происшествия. Мотоциклист полетел, и женщина с ребенком разбились.
Храмцов повернулся так резко, что столик с грохотом отъехал и задел инспектора. Тот поглядел на Храмцова сверху вниз.
— Женщина с ребенком? — хрипло, чувствуя, как у него перехватывает горло, спросил Храмцов. — На «москвиче»?
— Да.
— Зеленый… «москвич»?..
— Нет, — ответил инспектор. — Серый.
Храмцов уже не слышал, о чем инспектор говорил со своей женой. Это разом спавшее напряжение словно бы лишило его сил. Он даже прикрыл глаза рукой, не замечая, что рука дрожит. Нет, не зеленый — серый, серый, а не зеленый, серый…
— Владимир Николаевич…
Он поднялся.
— Извините, Галя, — сказал Храмцов. — Я должен… уехать. Домой.
— Да, да, конечно, — торопливо сказала она.
В комнате все было перевернуто вверх дном, ящики письменного стола выдвинуты, дверцы шкафа открыты. На обеденном столе лежало письмо. Он сразу увидел это письмо, потому что скатерть была темной, а бумага — белой.
