Володенька! Мне очень трудно писать тебе. Я знаю, что тебе будет больно, но я сама так долго мучилась, что решила сделать это сразу. Но прежде всего я должна просить у тебя прощения за все. И не считай меня плохой. Наверно, я просто запуталась в жизни и не вижу другого способа распутаться. Поэтому еще раз прости.
Когда тебя не было целый год — ты был на Суэцком, — я встретила профессора Потапова, с которым работала в клинике. Он овдовел. Он начал звонить мне, просил встретиться. Я не смогла ему отказать, и мы встретились. Потом, когда я поехала к тебе, то твердо решила все оборвать. Но вот я вернулась, мы встретились снова, и он предложил мне стать его женой.
Поверь, все это для меня не так-то просто — ушла от одного мужа, от второго… Я уже не молода, и жизнь у нас с тобой до последнего времени была спокойная, и ты меня любил и любишь — это я знаю. Но все эти годы мне казалось, что в жизни чего-то остро не хватает.
Не хочу скрывать сейчас. Ты не замечал, что я вышла за тебя, не любя, только подчинившись тебе, только подумав, что ты сможешь дать мне счастье. Это знала твоя мать, вот почему у нас с ней были такие холодные отношения. Это знал твой друг Ткачев, но молчал. Ты человек хороший и добрый — но ведь сердцу не прикажешь… Я не могу и не хочу больше лгать тебе. Это слишком мучительно — быть рядом с тобой и думать, как же я обманываю тебя…
Все остальное в письме было уже несущественным — о вещах, об Аленке, которую «ты сможешь видеть, когда захочешь», о суде и разводе. Все это как бы скользило сейчас мимо Храмцова, не задевая его. Потапов! Конечно, он знал Потапова, Люба знакомила их когда-то, очень давно, и Храмцов даже не помнил его лица, но это тоже было не суть важно. Хорошо, что Люба сделала это так — сразу…
Кругом него была тишина и пустота. Еще и еще раз Храмцов перечитывал письмо, написанное четким, «ученическим» Любиным почерком, и вдруг испугался этой тишины и этой пустоты. Испуг был сродни тому, какой он испытал однажды в детстве, когда тонул в Оредеже: бился, тянулся наверх, к свету, воздуху, а другая непонятная сила утаскивала его вниз, в душную зеленую муть. Тогда его спас отец. Теперь он был совсем один. Храмцов шагнул к окну и рывком открыл его. Потом снял трубку и набрал номер Ткачева.
— Вася?
— Володька, — сказал Ткачев, — мы на поезд опаздываем, такси уже внизу… Провожу жену и сразу позвоню тебе.
Храмцов положил трубку, не дожидаясь, когда это сделает Ткачев. Он даже не расслышал его последние слова. Ему некогда. Не надо было звонить. Кому какое дело до всего этого? Это только твое. И никто не вытащит…
Он не сразу заметил, что тут же, на столе, лежал еще один — маленький листок бумаги.
P. S. Возможно, то, что тебя вызвали в милицию и что ты так разволновался, теперь для тебя будет несущественно, и я освободила тебя от дальнейших волнений. Ничего плохого в этом смысле я не сделала. Я испугалась только того, что ты на самом деле можешь увезти нас с Аленкой в Архангельск или куда-нибудь еще — ты это сделал бы для меня, а я не хочу. Нет, я ни в чем не обвиняю тебя, разумеется, но, может быть, я смогла бы пересилить себя…
