Но на очередном заседании комитета этот список жилкомиссии начали «шерстить»: находились более нуждающиеся в жилье или более достойные; дошла очередь до Храмцова, и кто-то сказал:
— Одному человеку двухкомнатную квартиру? Он ведь живет в однокомнатной, рядом с портом.
— Почему это одному? — спросила Галя. — В заявлении же ясно написано — трое. Жена и дочка.
— Жена от него ушла, — тихо сказал сидевший рядом с Галей Митрич. Он сказал это только ей, но услышали многие. Наступило тяжелое молчание.
— Так что же будем делать?
Галя понимала: положение с жильем нелегкое, сорок три квартиры — очень мало, и дать одному человеку двухкомнатную действительно щедро по нынешним временам. Снова кто-то нерешительно сказал, что, может быть, Храмцов согласится на однокомнатную в новом доме? Все-таки удобств больше — правда, дальше ездить и телефон поставят не раньше, чем через год…
— За это время Храмцов не приходил к нам ни разу, — сказал председатель комитета. — Может, он сам откажется? Надо бы позвонить…
— Я позвоню, — сказала Галя. — Какой его номер?
Она вышла, чтобы позвонить не отсюда, а из «предбанника», где сейчас никого не было. Галя не хотела, чтобы видели, как она волнуется. Конечно, все и так удивились, почему это именно я вызвалась позвонить. Пусть удивляются, пусть догадываются. Я больше не могу…
Храмцов оказался дома и несколько раз сказал в трубку «алло, алло», прежде чем Галя ответила. Голос у него был раздраженный, хрипловатый, — Галя подумала, что, наверно, Храмцов спал после работы и она его разбудила.
— С вами говорит Калинина из портового комитета профсоюза, — сказала она.
— Слушаю вас, — ответил Храмцов. Видимо, он удивился, что ему звонят из портового комитета: голос был уже мягче. Галю начало трясти, горло сдавило спазмой. Только этого и не хватало сейчас.
— Слушаю, — повторил Храмцов.
Ей удалось справиться с этим неожиданным удушьем.
— Дело вот в чем, товарищ Храмцов… («Господи, как я говорю!») Мы здесь решаем вопрос с жильем, и ваше заявление тоже…
— Погодите, — сказал Храмцов. — Это вы? Галя?
— Да.
— Давайте хоть поздороваемся.
— Здравствуйте, — ответила она. — Я вам звоню, потому что… — Ей показалось, что их разъединили: Храмцов молчал. — Вы меня слышите?
— Да, конечно. Так почему вы мне звоните?
— У нас очень тяжелое положение с квартирами.
— Я ведь не претендую на Зимний дворец, — ответил Храмцов. — Я вообще ни на что не претендую. Можете порвать мое заявление и бросить в корзину. Или это должен сделать я сам?
— Не надо так, Владимир Николаевич. Может быть, вас устроит однокомнатная квартира в новом доме? Это предложение комитета.
Он опять долго молчал. Галя слышала его дыхание.
— Да, странно, — сказал Храмцов. — Через несколько месяцев такой звонок… Я думал, вы позвоните раньше и… иначе. Очевидно, я ни черта не понимаю в людях.
— Не понимаете, — согласилась она. — Извините, что передать комитету?
— А что угодно, — сказал Храмцов и положил трубку.
Все.
Галя должна была сесть и посидеть немного, прийти в себя, прежде чем вернуться на заседание. Видимо, она сидела очень долго, потому что дверь открылась и техничка комитета вышла к ней:
— Ну, что же ты? Не дозвонилась?
— Дозвонилась.
— Что с тобой, Галка?
— Ничего.
Она встала. Действительно — со мной ничего. Все в порядке. Только ноги чужие. А так — совсем, ровным счетом ничего не случилось…
Из списка Храмцова вычеркнули.
О том, что от Храмцова ушла жена, первым узнал Митрич. Он копался на своем участке, поглядел на «скворечник» Храмцовых и увидел, что дверь открыта настежь. «Странно, — подумал Митрич, — как же я его мог проморгать?» Он перешагнул через низенький забор и постучал о косяк. Ответа не было. Он заглянул в домик. Храмцов лежал на кровати в куртке и ботинках, а на столе стояла пустая бутылка. И стакан. И больше ничего.
— Володька, — тихо позвал Митрич.
— Что? — спокойно отозвался Храмцов.
— Я думал, ты спишь…
— Зачем же тогда будить?
Он не пошевелился, даже головы не повернул. Митрич сел на табуретку, отодвинув подальше от себя пустую бутылку, будто одно соседство с ней вызывало в нем чувство гадливости.
— Что-нибудь случилось, Володька?
— Случилось.
Митрич потер свою лысую голову и не стал спрашивать, что именно случилось. Захочет — расскажет сам. Но зачем сразу хвататься за бутылку? Впрочем, казалось, что Храмцов был совершенно трезв.
— Случилось, — повторил он, вставая. В маленькой комнатке сразу же стало тесно. Храмцов полез в портфель и вынул еще одну бутылку. — Люба ушла к другому, старик. Не обращай внимания, я выпью еще самую малость.
Нет, Митрич ошибся: Храмцов был пьян, очень пьян. Очевидно, до этой бутылки было еще что-то. Митрич положил свою руку на руку Храмцова.
— Мне твоего коньяку не жалко, — сказал он. — Пес с ним, с коньяком. Мне твое здоровье жалко. Все равно не спасешься, хоть бочку выпей. Сам ведь понимаешь, что не спасешься.
