— Здравствуйте, — сказал капитан, входя в сад. — Он что, спит?
— Нет. — Митрич вспомнил: он видел этого капитана в порту — контролер ОКПП, пограничник, очевидно тот самый друг детства, о котором когда-то рассказывал Храмцов. — Вы сейчас не ходите к нему. Он напился и… вот.
Капитан подобрал топор. Митрич кивнул: правильно. Нельзя оставлять ему эту штуку. И сам пошел в дом…
Храмцов лежал, уткнувшись лицом в подушку, и дышал тяжело, но мерно. Митрич тронул его за плечо — Храмцов не шевельнулся.
— Володя.
Митричу с трудом удалось перевернуть его. Храмцов пробормотал что-то, но глаз не открыл. Спит! Тогда Митрич вышел на цыпочках, тихонько, хотя, конечно, Храмцова сейчас никакими силами не разбудить.
Капитан ждал его в саду, и Митрич пригласил его к себе.
— Нет, я здесь посижу, — ответил Ткачев. — Что с ним?
— Он вам не сообщил? Люба ушла к другому. Вы знали?
— Он позвонил мне три дня назад… Я спешил. Долго не было такси, опаздывали к поезду — надо было проводить жену… А потом он не позвонил, и я замотался… Очевидно, он обиделся на меня…
Казалось, сообщение о том, что Храмцова оставила жена, никак не удивило и не огорчило капитана. Митрич кивнул. Мог и обидеться в таком-то положении…
— Я подожду, пока он проснется, — сказал Ткачев.
— Тогда я пойду и тоже прилягу, — согласился Митрич. — В случае чего будите меня, не стесняйтесь. Мало ли что ему взбредет. Только бы не сломался человек. Совсем ведь один…
Ткачев курил, бросал окурок в пустой цветочный горшок и тут же закуривал снова. Сегодня он позвонил к дежурным лоцманам и ему рассказали, что Храмцова не будет недели две — взял отпуск за свой счет. Ткачев удивился: в самый разгар навигации? Тогда-то он и почувствовал: что-то стряслось, надо ехать…
Не так трудно было связать ночной звонок Храмцова с тем, что произошло. Я-то, счастливый, кричал ему: «Еду провожать жену, позвоню попозже!» — а потом, грешным делом, и впрямь замотался. Плохо, очень плохо. И вроде бы никаких оправданий, кроме жалкого «если б я знал» или «кто бы мог подумать».
Значит, как же была права мать Храмцова, тетя Лина! Он никогда не говорил Храмцову, что у него хранятся письма от нее. Зачем говорить? Он получал эти письма, когда Храмцов работал в Египте.
В своем первом письме она спрашивала, как живет сын, — спрашивала его, Ткачева!
«Может быть, у тебя есть какие-нибудь известия, потому что мне он пишет редко, говорит, работы много, и посылку прислал. А мне разве нужны заграничные вещи на старости лет?»
Во втором письме она уже не спрашивала, как сын. Письмо было горьким. Она как бы делилась с Ткачевым своей невысказанной обидой. Вспоминала свой разговор с Любой еще до того, как Володя женился.
«Она тогда прямо сказала, что хочет устроить себе хорошую жизнь и будет искать такого мужа, чтоб ее обеспечил, даже без любви. Она меня не стеснялась, потому что не рассчитывала, что Володя так полюбит ее… Я не имела права рассказать об этом Володе. Я-то знала ее девочкой, и как она могла так измениться! Удержать Володю я не могла, да бог с ними, только бы они были счастливы».
Третье — последнее — было кричащим.
«Она была дома, в СССР, но даже не сообщила мне об этом и внучку не привезла показать, да я бы сама хоть на край света поехала, лишь глазком поглядеть не на фотографию, а на живую внучку. Конечно, она так сделала, не посоветовавшись с Володей, он бы велел ей приехать ко мне…»
Ткачев хорошо помнил эти письма, написанные неторопливо, без помарок, — у тети Лины было много времени, чтобы писать так, не спеша.
«Ты человек образованный и душевный, вот и скажи, кем станет Володя рядом с такой женщиной? Или тряпкой, или таким же черствым, только о себе и думающим человеком…»
Он ответил ей, как всегда, мягко. Просил не нервничать, не расстраиваться, поберечь себя. И тоже высказал все, что думал о Любе, начиная стой ошеломившей его поездки в загс, когда он видел спокойную, даже, пожалуй, равнодушную (в такой-то день!), уверенную в себе женщину.
