Сейчас все это не имело ровным счетом никакого значения. Сейчас был прав этот лоцман — сосед Храмцова: «Только бы не сломался…» Срубленные яблони были как бы началом этого душевного надлома. Ткачев знал: эти яблони Володька посадил здесь в честь своей семьи — три штуки — и хвастал, какой ему удалось раздобыть редкий сорт.
Вечер был жаркий, и Ткачеву хотелось пить: перекурил, во рту сухо… Он вошел в дом, нашарил возле двери выключатель и, когда зажегся свет, увидел, что Храмцов не спит. Это было неожиданно — увидеть его с открытыми немигающими глазами.
— Ты не спишь или я тебя разбудил?
— Не сплю, — ответил Храмцов.
Тогда Ткачев подошел и сел у него в ногах на кровать.
— Извини, — сказал он. — Я ведь действительно ничего не знал. Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Я все понимаю, Володька. И каково тебе сейчас — тоже понимаю. Но я не мог не приехать. Я узнал об этом только сегодня, сейчас.
Храмцов медленно закрыл глаза и поморщился.
— Выключи, пожалуйста, свет.
Ткачев неторопливо встал и выключил свет. В комнате стало совсем темно. Обратно, до кровати, Ткачев дошел ощупью и снова сел.
— Больше я ничего сказать тебе не могу.
— А мне и не надо, — ответил Храмцов. — И сожалений не надо, и заботы. У каждого свое. Ты счастлив — ну и хорошо.
— Почему ты на меня сердишься?
— Потому, что мне не нужен никто! — крикнул Храмцов. До Ткачева донесся тяжелый запах перегара, и он подумал: ладно, сейчас Володька пьян, говорит не то, утром все будет иначе…
— Попробуй уснуть, Володя, — попросил он. — Я посижу здесь или в саду. Завтра у меня выходной.
Храмцов сел. В темноте он казался Ткачеву огромным. Будто бы надвинулась белая глыба.
— В выходной надо пойти с женой в театр, — тихо и зло сказал Храмцов. — Под ручку. Угостить в антракте мороженым и газировкой. А мне здесь ты не нужен. Уезжай. Последний поезд в ноль двадцать пять, успеешь.
— Володька…
Храмцов скинул руку Ткачева со своего колена.
— Где ты был, когда я задыхался? Где? — Он кричал, не сдерживаясь. — Ах, не знал! Конечно, не знал! Ты даже не захотел выслушать меня, там у тебя такси копейки щелкало!
Ткачев молчал. Он понимал и эту вспышку, но завтра Храмцов будет другим… Пьяная обида. И пожалуй, действительно лучше уйти. Разбудить соседа, объяснить все и переночевать у него.
— Хорошо, — сказал Ткачев. — Я сейчас уйду. А ты все-таки постарайся уснуть, Володька. Ну, честное слово…
— Иди, — резко оборвал его Храмцов.
Все уже было позади: суд, официальный развод, слезы Любы, опять «прости меня» — и после всего этого Храмцов чувствовал себя опустошенным вконец. Он не задумывался над тем, что с ним происходит. Он как бы нарочно отгораживался от людей. Злость, появившаяся в нем, разрасталась — он отворачивался, если навстречу попадались мужчина и женщина, идущие под руку. Или парень с цветами. Или просто веселые люди. Женщины сидели в парикмахерских, ожидая своей очереди. Он взглядывал на них через стекло угрюмо и с непреходящим раздражением: красотки! Наведут перманент и пойдут завлекать нашего брата дурака.
Если бы он задумался, то понял бы, что им владеет не просто злость. Это была еще и растерянность, в которой он ни за что не признался бы сам себе. Все, что было позади и оборвалось так резко, оказалось ненужным и фальшивым. Злость была порождена растерянностью; он как бы прикрывался ею, и это немного успокаивало Храмцова. Злость была щитом. Правда, он позвонил Ткачеву и извинился за тот разговор на даче, но больше звонить не стал, а если Ткачев приглашал его к себе — отказывался, ссылаясь на дела, на занятость.
Какими-то путями в порту уже знали о том, что случилось, — он злился, ловя на себе взгляды, в которых была только жалость. Его пригласил к себе капитан порта — старый товарищ, вместе учились, вместе работали на Суэцком канале, — предложил уйти в отпуск, даже обещал путевку на юг. Храмцов отказался. Больше того, и капитану порта выдал что-то насчет ненужной заботливости.
Впрочем, капитан порта сказал тогда Храмцову: «Ты уверен, что можешь работать по-прежнему? Ведь моя забота — не только о тебе». На что Храмцов вовсе не ответил, а повернулся и вышел из кабинета.
Митрич знал это от самого капитана порта. Тот был озабочен, вызвал к себе старших лоцманов и устроил что-то вроде совещания. Его озабоченность была понятной. Храмцов в таком состоянии, что допускать его к работе, прямо скажем, страшновато. И отстранить нельзя: лишняя травма человеку. Вот думай и крутись. Но ничего придумать не удалось, и Храмцов работал по-прежнему.
Уже был ноябрь; после праздников наступили первые холода, порт затихал. По утрам возле свободных причалов серебрились тонкие корочки льда. На портовых ледоколах закончили ремонтные работы, и желтые махины, издали похожие на утюги, должны были не сегодня завтра выйти в залив.
