— Не причитай, Митрич. — Он открыл бутылку, плеснул в стакан, выпил и только поморщился. — Я не спасаюсь. Я иначе думать не могу. Пустота какая-то в голове. Конечно, хорошо, что она написала мне правду. Понимаешь, мучилась и не смогла врать. Другая бы, какая-нибудь стерва, и глазом не моргнула бы — удобно: муж и любовник. А вот Любка не смогла…
Он был разговорчив, даже болтлив — его словно бы прорвало. Но Митрича не обманывали ни эта болтливость, ни те оправдания, которые Храмцов искал сейчас для Любы. Хочет видеть в ней благородного человека? Ну, что ж, так, должно быть, и надо — Храмцов есть Храмцов… Он не поддакивал, не поддерживал Храмцова — пусть выговорится.
— Ты не думай, что во мне бушует собственник, у которого украли дорогую вещь. Последнее время нам жилось трудно, мы подумывали о разводе. Держала дочка, хотя у меня с ней тоже…
— Брось, — махнул рукой Митрич. — Вы бы так просто не развелись. Ты в Любку все время влюблен был. Это в тебе мужское самолюбие кричит.
— Нет! В таком состоянии женщин кроют последними словами. А я не могу. Даже сейчас, когда уже все… Все! Понимаешь — все.
— Ну, — мягко сказал Митрич. — Человек, пока он жив, все-таки человек. А ты говоришь — все.
Храмцов усмехнулся.
— Думаешь, время залечит? Ни черта оно не залечит!
Митрич сидел и думал, что в чем-то виноват и сам Храмцов. Распустил свою жену, все ей, все ей, а она крутила им как хотела — он-то видел! И другие тоже видели. Сам поставил себя на третье место. И Люба разошлась вовсю. Конечно, жалко мужика. Храмцов любил дочку, что ни говори. Вздорная бабенка, поломала ему жизнь надвое.
Храмцов лег, скинув ботинки, и закрыл глаза.
— Иди, Митрич, — попросил он.
— Давай, Володька, договоримся только, чтоб без глупостей.
— Договорились, — устало отозвался Храмцов. — Ты не волнуйся, я с собой ничего не сделаю. Как ты сказал, человек должен оставаться человеком… Вот и славно. Иди, иди, Митрич.
Он оставил Храмцова с тяжелым сердцем. В свой дом не пошел, сел на ступеньку и решил подождать. Минут через десять зайду, погляжу, как он спит…
Митрич опять подумал, что в уходе Любы есть и его, Храмцова, вина. Есть, хотя никто ни в чем не сможет его обвинить. Митрича удивила одна мысль: ведь Храмцов был добр к семье, он вообще добр — стало быть, его доброта была ненужной, даже вредной?
Как-то ему попались на глаза стихи, и он прочитал их; одна строчка запомнилась своей необычностью: «Добро должно быть с кулаками». Он засмеялся и прочитал эти стихи своей Татьяне, та возмутилась: «Как это — с кулаками? Ты добрый, так что ж, за каждое свое доброе дело должен поколачивать меня? Напишут тоже…»
Интересный тогда был спор. Митрич сказал жене, что вот, например, взять крестьянина. Сеет крестьянин хлеб — делает доброе дело. А пашня-то худая и может не ответить добром на добро. Так ведь? Татьяна думала и не отвечала. Она сама — добрячка, каких свет не видал, — все не могла смириться с этими «кулаками». Потом она согласилась: да, пожалуй, ты прав — добро хорошо тогда, когда люди отвечают тебе тем же. Как у нас. (Она имела в виду себя, свою семью.) «А вот на Храмцова смотреть тяжко, — сказала она тогда. — У Любки-то руки только к себе да к себе гребут. А он даже не замечает».
Вот такой был у них разговор — давно, год или полтора назад, и он вспомнился Митричу именно потому, что в нем был помянут Храмцов. Конечно, Татьяна права. Человек не имеет права жить для одного себя, но он должен получать ту же доброту от других. Это как закон сохранения веществ — закон сохранения доброты. Нарушить его — и все становится возможно, любая подлость, даже измена.
Митрич вздрогнул — ему почудился какой-то шорох, какое-то движение за кустами буйно разросшейся черноплодной рябины. Он встал, вглядываясь, стараясь увидеть, что там, на храмцовском участке, — и вдруг услышал короткий, резкий удар. Когда он миновал калитку, Храмцов уже свалил одну яблоню…
Большой, в расстегнутой рубахе, с растрепавшимися седеющими волосами, Храмцов был страшен. Страшным был в его руках топор, страшными были остановившиеся, невидящие глаза. Он вскинул топор и наискось ударил по стволу второй яблони. Дерево дрогнуло, но не сломалось. Храмцов опять поднял топор, и Митрич бросился к нему.
— Уйди! — крикнул Храмцов. Второй удар все-таки переломил дерево, и оно начало валиться. Сучья ломались с треском, яблоня легла на землю и подпрыгнула раз и два.
Все-таки Митрич успел повиснуть на руке Храмцова.
— Уйди, Митрич!
— Не уйду. Не дури. Яблони-то при чем?
Храмцов оторвал от себя Митрича, швырнул топор и ушел в дом. Он уходил сгорбившись, походка у него была старческая, шаркающая — словно в эти несколько ударов он вложил остатки своих сил и теперь их осталось только на то, чтобы дойти до дома…
Митрич не пошел за ним. Два погубленных дерева — как две смерти. Зачем? Спьяну? Со злости? Митрич не понимал и напрасно пытался поднять дерево.
— Извините, — раздалось сзади.
Он обернулся. Невысокого роста офицер, капитан, стоял у входа. Митрич узнал его не сразу.
— Что с ним?
— Вот, яблони порубал. Здравствуйте.
