За эти четыре месяца Галя не видела Храмцова ни разу. Все-таки она не выдержала, позвонила к лоцманам и, запинаясь, попросила
Галя волновалась напрасно: Митрич узнал ее. Но у него было странное лицо — недоуменное и непонимающее. Галя спросила сразу:
— Как Храмцов?
Митрич помотал головой:
— Не очень-то с ним хорошо. Вроде бы все по-прежнему, а человек — другой… Как бы вам это сказать? В себя ушел, что ли.
Если бы Митрич спросил: «А вам зачем это знать?» — она ответила бы прямо: «Я его люблю». Она заранее решила, что ответит так. Но Митрич не спросил ни о чем.
— Вы не будете против, если я… Словом, если я буду звонить вам время от времени?
— Конечно! — Митрич быстро поглядел на нее, и Галя поняла: сам догадался обо всем. — Но почему бы вам…
Он не договорил.
— Ну, что вы, — тихо сказала Галя. — Разве я могу… сейчас?
— Наверно, смогли бы, — кивнул Митрич. — Володька никого к себе не подпускает, а вы смогли бы… Я к нему со своей женой раскатился, думал — на Острова поедем, на «поплавке» посидим. Какое там! Почему вы не хотите сами встретиться с ним? — все-таки спросил Митрич.
— Не могу, — сказала Галя.
— А, ну да, — сказал Митрич, — конечно, я понимаю.
Он действительно понял все — и то, что Галя не может, не имеет права искать встреч с Храмцовым, и что волнуется она совсем не просто так, и что дело здесь куда сложнее и глубже.
— Идемте, — сказал Митрич. — Ветер-то холодный.
Они вошли в управление; здесь, в вестибюле, было тепло, вовсю зеленели какие-то диковинные растения.
— Знаете, у него есть один друг, еще с детства… Так вот, он его тоже от себя отогнал. Ткачев, капитан, у нас в порту служит… Тоже звонит мне чуть ли не каждый день. А вы не хотите все-таки пересилить себя?
Галя не сразу сообразила, что значит «пересилить себя». Митрич объяснил: ну, так, просто, по-человечески, позвонить ему, сказать, чтоб не сидел сиднем…
— Я все-таки женщина, — снова очень тихо сказала Галя. — Вы попробуйте представить, как это будет выглядеть со стороны.
— Да, — вздохнул Митрич. — Вроде как бы набиваетесь…
Галя промолчала. Само это слово — «набиваетесь» — было каким-то гадким и скользким. Митрич умница, все понимает. Сам нервничает, волнуется, сам толком не знает, что делать. А что делать?
— Звоните мне хоть ночью. Я вам свой домашний телефон дам. Подождем малость, посмотрим…
Вот и все, что они могли пока сделать.
Галя сама не ожидала, что с ней может твориться такое. Самым тяжелым было не видеть Храмцова, не иметь никакой возможности хоть чем-то помочь ему сейчас. Конечно, она не могла войти к нему в дом — что бы Храмцов подумал о ней тогда, да и сейчас тоже?
Если раньше она гнала от себя самую мысль, что может полюбить этого высокого, красивого, уже немолодого человека, то сейчас повторяла про себя другое: я ведь люблю его. Если раньше она думала: ерунда, он женат, у него семья, он любит семью, — то теперь, когда семьи не было, Храмцов оказался далеко-далеко, еще дальше, чем прежде. Галя чувствовала, что между ней и Храмцовым легла какая-то незримая полоса, через которую ей не переступить.
Значит, надо пережить и это? Наверно, сейчас легче будет пережить, чем свою первую, долгую и тяжкую любовь там, на Абакан — Тайшете. Здесь, должно быть, только померещилась близость счастья. Просто очень хотелось быть хоть немного счастливой. Слишком неожиданной оказалась встреча с Храмцовым после пережитого страха, звона выбитых ударом стекол. Страх — и вдруг прямо перед глазами его бледное и тоже испуганное лицо и какие-то слова, успокаивающие и возвращающие ее из этого страха…
Значит, надо пережить.
Она старалась работать как можно больше, всерьез полагая, что именно так будет легче, и убеждая себя в том, что будет легче. Мало-помалу ей начало казаться, будто гнетущая тоска уходит, притупляется, — но это лишь казалось так. Все-таки нельзя быть все время на людях. Дома Гале становилось невыносимо тяжко. Стены давили ее; впервые она почувствовала свое одиночество с такой особенной остротой и впервые начала думать о себе с беспощадностью, на которую не отваживалась никогда прежде. «Разве в этом одиночестве нет твоей вины? Да, не хотела
Дальше она просто боялась думать. Слишком велика была
