— А я вот уже десять лет капитаню. Эта коробка — третья. Шли в Одессу, вдруг радио — держать на Ленинград. Погодка здесь у вас — бр-р! В Северном море нас болтануло малость, я уж думал в Киле спрятаться — ничего, обошлось… А ты, брат, постарел, я гляжу. Не тот стал. — Храмцов вздрогнул, таким неслучайным показалось это случайное совпадение. — Как говорится, такова се ля ви. Как живешь-то? Вон височки белые. Рановато вроде бы.
— Извини, — сказал Храмцов. — Потом поговорим.
Он встал рядом с рулевым и заметил обиженное лицо капитана. Пусть обижается. У него своя работа. Впереди виднелась тяжелая, высокая корма «Ташкента», похожая на лошадиный круп.
Храмцов поглядел на тахометр и аксиометр; можно успеть, если…
— Шестнадцать узлов, — сказал он.
Здесь, в открытой части канала, полагалось идти со скоростью десять узлов. Звякнула ручка телеграфа; стрелка на тахометре встала у отметки «шестнадцать».
— Ты что, хочешь обойти его? — спросил капитан.
— Да. Там мальчишка, будет плестись, как вошь по гашнику.
— Но…
— Ничего, — усмехнулся Храмцов. — Не бойся за свою посудину.
Они обогнали «Ташкент» почти у входа в закрытую часть канала, и Храмцов подумал, что и сейчас надо дать восемь узлов вместо положенных шести — оторваться подальше. Уже смеркалось; горизонт светился множеством желтых точек — там был город… Рулевой аккуратно вел судно, и Храмцов представил себе того Хранителя жены на «Ташкенте»: то-то стоит с растерянной физиономией!
Через несколько минут он понял, что сделал почти непоправимое.
По каналу навстречу шел буксир. Очевидно, он должен был встретить и отвести «Ташкент». Капитан буксира начал поспешно разворачивать суденышко: конечно же, он принял «Перекоп» за «Ташкент» и знает, что скорость у крупнотоннажного сухогруза сейчас малая. А перед глазами Храмцова красная стрелка держалась на восьмерке — восемь узлов.
— Стоп. Полный назад! — Он сказал это хриплым, сдавленным голосом, потому что крикнуть не удалось. Судно резко толкнуло. Храмцов увидел круглые глаза капитана на круглом лице — испуганные, совсем как у ребенка. — Отдать якоря!
Но все равно было уже поздно. «Перекоп» ударил по буксиру. Здесь, на судне, этот удар был ощутим слабо — зато буксир накренился и пошел бортом на берег. Храмцов словно бы оглох. В наступившей тишине это движение буксира было страшным.
Как вывернулся капитан буксира, он так и не понял. Холодный пот стекал по лицу Храмцова, мокрой была спина. «Могло быть хуже», — подумал он. Внезапное равнодушие охватило его.
— Поднять якоря, — тихо сказал он. — И самый малый…
Уже потом, когда «Перекоп» ошвартовался и капитан подписал лоцманскую квитанцию, Храмцов медленно побрел к выходу из порта. Квитанцию можно сдать после. Я должен пойти и рассказать все сам. Капитан порта еще у себя, наверно. Может, поймет, может — нет… Скорее всего не поймет, потому что действительно не тот я стал работяга. А дальше что? Проситься опять в море, помощником или даже штурманом? Поздновато…
Капитана порта не было: рабочий день кончился, он уехал. Храмцов постоял в коридоре — ладно, завтра с утра ему доложат, и он вызовет меня сам. Это даже лучше. А то я похож на мальчишку, который нашкодил и тут же побежал просить прощения, чтоб не выпороли.
Кабинет был длинный, узкий и неуютный. Огромный стол, заваленный бумагами, несколько трубок и фарфоровая пепельница; на стене план порта, морской барометр и морские часы; и хмурый капитан порта, который будто бы не знал, как начинать этот неприятный обоим разговор.
— Ты садись, — сказал он Храмцову, набивая одну из трубок, с головой Мефистофеля. Храмцов знал эту трубку. Они покупали ее вместе в маленьком магазинчике Старого города, в Каире.
— Ладно, Федор, — сказал Храмцов, — я не собираюсь оправдываться или искать объективных причин.
— И то хорошо.
— Только не надо меня стыдить и воспитывать. Согласен?
Тот промолчал. Потом подошел к дверям и выглянул в комнату секретарши. Видимо, он кого-то ждал.
— Стыдить и воспитывать я другого буду, — сказал он. — При тебе. Черт знает что…
Молчание было тягостным. Храмцов подумал: может быть, сказать сейчас прямо — снимайте, чего валандаться? Работа для него найдется, не здесь, так в речном пароходстве. Уж как-нибудь капитаном на буксир его возьмут с руками-ногами, учитывая и судоводительский, и лоцманский опыт.
— Наказание уже придумано? — усмехнулся Храмцов. Он перехватил быстрый взгляд капитана порта — тоскливый и обиженный одновременно.
— Ананасами, конечно, кормить не будем, сам понимаешь. Прогрессивки лишим, это как минимум. А отвечать, Володя, будешь уже не перед нами — перед партией. Вот так-то.
«Значит, — подумал Храмцов, — разговор в парткоме уже был. Что ж, все правильно. Вот там, на бюро, я и скажу, что пора…»
