– Я решил, принципал, вывести тебя и твоих друзей из наших гор и тем совершить два благих дела: спасти вас, спасти и тех из моих соплеменников, которые остались еще живы. Мне жаль всех, кто стоит лагерем внизу, пусть живут. Кого я хотел бы видеть мертвым, так это моего командира по прозвищу Кабан. Придется оставить в живых моего истязателя ради более значительных дел – вашего спасения.
– Покажи мне своего истязателя, Нардибас, и твой бог тебя услышит, – обратился Карел Марцелла к кантабру.
– Вон тот высокий, могучий телом человек, который стоит к нам сейчас спиной.
– Понтий, ты назвался моим сыном, так уважь волю своего отца. Бог Вагодоннегус должен услышать мольбу о мести моего друга.
Лагерь кантабров располагался на недосягаемом для стрел расстоянии, и сама мысль о метании копья показалась кантабру несуразной. Однако Понтий Пилат начал прикидывать расстояние, взвешивал копье на руке, рассчитывал пробежку по площадке. Правильно рассчитал Понтий: копье точно вошло в левую лопатку командира кантабров. В лагере началась паника.
Нардибас подошел к Понтию Пилату.
– Ты самый великий воин, ты самый большой воин. В Риме ты должен быть большим командиром.
– Порадуйся со мной, Нардибас, – раздался голос старого принципала, – перед тобой войсковой трибун.
– Этот мальчик войсковой трибун?!
Пораженный кантабр смотрел на Понтия и качал головой: он-то знал, что такое трибун в римской армии.
Отряд римлян незаметно покинул площадку и, ведомый кантабром по неизвестным тропам, двинулся к дороге императора Августа.
Вечером у костра, зная, что кантабры стерегут площадку и вряд ли без подкрепления решатся пуститься в погоню, участники похода расслабились. Не спеша тек долгий разговор.
– Неужели подвижная застава кантабров предназначена для перехвата римских охотников за золотом? – интересовался Карел Марцелла. – Подумать только, двадцать пять лет уверенности и терпения.
– Можно удивляться, можно восторгаться, – ответил кантабр, – но это действительно засада для римлян, созданная в тот год, когда я привел вас к монастырю. После случившегося стали подозревать, что именно я привел отряд римлян.
Подозревая, меня отстранили от преследования твоей группы, принципал, но в погоню бросилось много народу. Дорого обошлось племени это преследование. Наши воины не были подготовлены к твоей тактике борьбы – выкашивали вы их целыми рядами и выскользнули. Тела четверых твоих парней привозили в монастырь для показа и уверений в храбрости и мастерстве наших воинов.
Когда же отряд римлян ушел-таки с золотом, взялись за меня, но доказать ничего было нельзя. При допросе на круге старейшин я утверждал, что был на охоте. Боялся я одного. Кто-то из римлян мог попасть в плен раненым и под пыткой показать на меня.
Один из наших старейшин, проведя расчеты, уверил остальных, что все золото не могло быть унесено римлянами. Часть его зарыта в северных отрогах Пиренеев. Учредили две кочующие заставы на случай возвращения римлян. Меня включили в один из отрядов простым воином, показывая этим, что не снимают с меня ответственности. Отряды прочесывали область Пиренеев непрерывно зимой и летом. Люди уставали, начинали нервничать; недовольство искусно направлялось в мою сторону. Было нелегко.
Каждые пять лет состав людей менялся, я же решением старейшин непременно оставался в отряде.
Упорство и настойчивость старейшин были вознаграждены. Через девять лет появился первый отряд из восьми человек. Наш командир, не попытавшись даже выследить маршрут римлян, ринулся в бой. Началось взаимное избиение. Среди римлян я узнал двух твоих ребят. Один такой рыжеватый, костистый, меч держал в левой руке. Второй – пониже ростом, но мощный такой, руки длинные, сам из себя черный, смуглый. По описанию ты, принципал, должен их вспомнить.
– Уже вспомнил.
– Умели они сражаться. Сначала наши лезли вперед врукопашную, но к концу дня предпочитали держаться подальше. Осталось наших в строю только восемь человек, у них – пятеро. Рыжий был ранен. Он хотя и стоял в строю, но держался из последних сил. Теперь они прорывались назад, мы же их не пускали, зажгли сигнальный костер и ждали второй отряд.
Утром подошел второй отряд. Римляне поняли: терять, кроме жизни, нечего, встали в строй. Держались они долго, мы не успевали своих относить. Черный твой парень все время рыжего прикрывал, а когда упал последний воин из их группы, выхватил кинжал и всадил рыжему в левый бок, прямо в сердце, а себе перерезал горло. Стоим мы и озираемся кругом: осталось нас из пятидесяти человек только двадцать, и римляне все мертвые лежат. Одни вопросы: куда шли, кто из римлян знал место клада, почему не проследили? И ко мне!
Я говорю старейшинам: все вопросы к командиру, его назначали, ему доверяли, с него и спрашивайте.
Поставили новые заставы, меня опять не забыли. Жизнь снова потекла в прежнем русле… Ждали долго. Целых шесть лет. И снова римский отряд с той же целью двинулся по тому же маршруту. На этот раз шесть человек, и среди них – один твой, шрам у него через все лицо.
