– Теперь я только убеждаюсь, как умен, дальновиден был император Тиберий, выбрав тебя, Авилий, из большого числа отличных римских центурионов. Умел он оценивать и предвидеть.
– Не скромничай, Понтий. Он и тебя рассмотрел. У меня было одно достоинство: я был взрослее, опытнее, просто старше тебя чуть ли не на десять лет. Ты же был молод, и император уверен в тебе не был. Под влиянием других ты мог измениться, а заниматься отдельно тобой он не мог. В его положении существовал только один способ – отбор уже готового материала. Когда же он убедился в постоянстве твоей натуры, то без всякой очереди и вопреки правилам присвоил тебе звание войскового трибуна. Я имею в виду бой, в котором вы отличились с Цециной Севером. Так что, Понтий, я поддерживаю твое мнение об уме и дальновидности императора: именно поэтому нам удалось сделать карьеру.
Друзья сели в октофоры и направились в резиденцию прокуратора, где готовились помещения для наместника Египта. Восемь могучих эфиопов несли в такт покачивающиеся октофоры, в которых друзья продолжали начатый на пристани разговор.
– Я к тому говорил о прозорливости императора по отношению к тебе, что, стоя на пристани, ощущал твой взгляд на своем лице и недоумевал: расстояние значительное, и черты лица с берега не должны просматриваться.
– У тебя всегда было какое-то звериное чутье, Понтий. Благодаря твоему дару мы остались живыми во время боев в Германии, и сейчас ты правильно уловил мой взгляд. Для наблюдения за твоим лицом я пользовался трубой, начиненной кварцем и называемой почему-то подзорной. Труба имеет свойство приближать предметы. Привезли ее с востока, куда Александр Македонский так и не смог дойти; говорят – край света. Стоит дорого, но решил порадовать императора – для него не жалко. Уверен, нам с тобой не жалко. Все, что у нас есть, его желанием, его решением освящено. А так, Понтий, мы всю жизнь протаскали бы каждый свой щит, получили бы при отставке свои девять тысяч сестерциев, клок земли где-нибудь рядом с херуском, который рано или поздно нас бы и прикончил. Ты лучше спроси меня, Понтий, что я прочитал на твоем лице?
– Уверен: ты окажешься прав.
Авилий Флакк, раздумывая, долго молчал, а затем дружеским тоном заговорил:
– Я почему начал разговор? Еду в Рим по вызову императора, а к тебе заехал повидаться и помочь, если есть необходимость. В Риме буду разговаривать со многими людьми, у меня есть друзья. Лицо твое выражало такое желание уехать отсюда, что мне следует вмешаться со своими возможностями… Вот и твоя резиденция. Вечером я хотел бы встретиться в тесном кругу с тобой и Аманом.
Прежде чем возлечь на свое ложе, Авилий Флакк сам убедился, что дверь плотно закрыта, а невдалеке от нее расположился фракиец. В широких складках его туники угадывался боевой кинжал.
– Теперь можно поговорить о наших делах, – сказал наместник Египта. – У себя в Александрии я рта не могу раскрыть. На следующий день содержание разговора становится известно заинтересованным лицам. Ни одного вопроса я не могу задать и ответа получить без огласки. Кое-какие сведения мне нужны, чтобы не наделать больших ошибок. Надо знать точно, что ждет нас впереди. Я имею в виду смену власти: император Тиберий стар. Переломный момент будет труден для всех. Нужно хорошо подготовиться и уже сейчас обо всем договориться с нужными людьми. Аман у нас астролог, хотя и скрывает это, но я надеюсь, он не откажет мне в сведениях. Знаю, сведения могут стоить головы, но рядом Понтий, и он знает, что друзей я никогда не подводил. Понтий! Ты поручишься за меня перед своим другом?
Через полчаса прибыл Аман Эфер, и разговор стал общим.
– Каиафу необходимо проучить и, если нужна моя помощь, я готов ее оказать, – последовали слова наместника. – Кое-какие возможности у меня есть.
– Если действовать тонко, – начал Аман Эфер, – нужны деньги, некоторая техника, люди, наконец. Для наших целей денег потребуется много. Чиновникам Рима потребуется несколько сот тысяч сестерциев, работа с Каиафой потребует не меньше. Но, главное, какими бы большими ни были расходы, оплатить их должен сам Каиафа.
– Неужели Аман сможет организовать возмещение расходов от самого Каиафы? – спросил Авилий Флакк прокуратора.
– Сможет. Его только внимательно нужно слушать.
– План простой, – продолжал грек. – Выкрадываем сына Каиафы, этого великовозрастного балбеса, и возвращаем за выкуп.
– На мой взгляд, нечистоплотная месть недостойна римлянина, – и нотки прискорбия прозвучали в словах Авилия Флакка.
– Это Восток, и здесь все способы хороши, – возразил Аман Эфер. – Тебя будут уважать только в том случае, если заставишь врага пожалеть о нанесенной тебе обиде. А как ты это сделал, никого не интересует. Вспомни, игемон, в какой форме иудеи оказали давление на Понтия Пилата. Не обнаруживаю и тени благородства. Со своей стороны, мы не превышаем степень подлости. Конечно, если прокуратор считает мой план неэтичным, его можно в жизнь не проводить.
