Кончился сентябрь. Тиберий принял решение не снимать осаду и в зимние месяцы. Каждая центурия должна была построить для себя казарму в соответствии с планом, обеспечивающим плотное блокирование подходов к крепости. Пятому Германскому казармы подобного типа были известны. Они жили в таких же в Старом лагере на Ренусе.
Понтий вспомнил навыки работы с деревом, полученные от отца, и центурией под его руководством была поставлена добротная казарма: жилое помещение, очаги для обогрева, кухня. В казарме было тепло, пахло вкусным варевом. В других центуриях были выведены только стены казарм, а из труб казармы Понтия Пилата уже струился веселый дымок.
Прошла зима. Крепость и не думала сдаваться. Весной Тиберий, не веря в успех, скорее ради разминки, предпринял еще один штурм, но, как и ожидалось, безуспешный.
По предложению одного из командиров решили раскрошить стену крепости огнем. Под покровом ночи с большими трудностями натаскали бревен к стене и подожгли; заполыхал громадный костер. Осажденные забеспокоились, разгадав замысел римлян. Римляне поставили шесть катапульт и стали забрасывать бревна в костер – пламя поднялось до верхних зубцов стены.
Десидиаты забеспокоились всерьез и пытались залить пламя водой, но пламя бушевало, не затихая. Обеспечив подпитку костра, римляне торжествовали победу: они будут жечь бревна так долго, пока камень не потрескается в огне и не рассыплется в песок. Счастье оказалось переменчивым. На третий день в горах раздались раскаты грома, небо потемнело, предвещая ливень. Обе стороны молили богов: одна, чтобы гроза прошла стороной, другая, чтобы ливень обрушился на крепость. Ливень обрушился. В первые минуты струи дождя испарялись, не достигая пламени. Появились клубы пара, и огонь стал опадать. Через полчаса на месте костра дымилась груда бревен, и пар клубами поднимался вдоль стен. Римляне считали возможным утром восстановить костер, когда же рассвело, на месте костра не было обнаружено ни одного бревна. Попытки римлян повторить прием с костром пресекались десидиатами. Известные способы разрушения стен были исчерпаны.
Осада продолжалась. Римляне досадовали: сколько же десидиады заложили провианта? Гурты скота, дымящиеся непрерывно кухни, обеспечивающие кормление тысяч людей, говорили о громадных усилиях интендантских служб осажденных. А среди легионеров уже наблюдались признаки усталости.
Отметили год осады крепости.
Каждый раз, возглавляя дозор своей центурии, Понтий обходил крепость, подолгу осматривая ее стены и башни. Взгляд скользил по стыковым швам в стремлении обнаружить изъяны, выступы, которыми можно было бы воспользоваться при штурме. Но напрасно: все было сделано с тщанием людей, спасающих свои жизни и жизни своих близких.
И на этот раз Понтий был внимателен, как всегда. Дозор был ночной, требовал осторожности. Сегодня луна светила ярче обычного. Понтий считал себя хорошим солдатом и взял за правило никогда не утрачивать бдительности. Еще Карел Марцелла постоянно говорил, что малейшая растерянность, несобранность обходятся ценою жизни.
Слева на склоне горы блеснуло что-то в лунном свете… Понтий остановился. Что это было и было ли? С каждым шагом вызревало в Понтии ощущение: там был человек, воин. Зачем?
С того памятного дня Понтий часто останавливался на склоне горы в надежде разрешить для себя сомнения: ни движения, ни колыхания.
Своя жизнь протекала и у осажденных за стенами крепости. Попыток уйти из крепости не предпринималось, пленных не было, сведения о событиях, развивающихся за стенами крепости, отсутствовали.
Однажды утром ворота крепости раскрылись и выпустили трех воинов, которые медленно стали спускаться по дороге, ведущей в лагерь, направляясь к ставке Тиберия. По исправному состоянию амуниции и отличиям местной знати следовало, что к командующему направляются не простые воины, а, скорее всего, вожди. Дежурный наряд, охватив полукольцом прибывших, сопровождал их.
– Посмотри, Понтий, мы видим перед собой самого Батона, – раздался сзади голос Авилия Флакка, – и вряд ли я ошибусь, но пришел он сдаваться.
– Как можно решиться на такой шаг! Лучше покончить с собой. Неужели он надеется остаться в живых?
– Э, Понтий! Батон не только мужественный воин, но и умный человек, – возразил примипиларий. – Он все взвесил прежде, чем делать такой шаг, и, видимо, у него в запасе есть какие-то заслуги перед Тиберием, о которых мы не знаем. Если такие заслуги есть, то он получит прощение.
Друзья наблюдали, как через некоторое время Батон был приглашен к легату. Оставив своих спутников недалеко от палатки, передав телохранителям Тиберия меч и кинжал, Батон исчез за пологом палатки. Тиберий, оставаясь сидеть в походном кресле, приветствовал вошедшего и указал на второе, приготовленное для гостя кресло, но рядом была положена на пол мягкая шкура какого-то дикого животного на тот случай, если Батон предпочтет прибегнуть к национальному способу сидения. Гость присел на шкуру, скрестив ноги по-походному. Видимо, так он чувствовал себя привычнее и увереннее.
