Теперь уже кричали все. Даже Славка очнулся и теперь прыгал и махал руками своим родителям. Вопли и улюлюканье остановили отлаженный механизм, как мелкий камешек, застрявший в шестернях. Засбоил ритм, заплелись ноги, кто-то упал в траву и, по-собачьи мотая головой, стоял на четвереньках. Люди сталкивались и разлетались по лужайке, как шары на бильярдном столе. Веселый летний праздник превратился в дикую и жутковатую фантасмагорию, полную марионеток с порванными нитями и сломанных аниматроников.
И тогда травяное чучело сделало шаг. Нетвердый, неумелый, но уже второй дался ему куда легче. Стелясь по траве, на ходу вплетающейся в зеленое тело, чучело протянуло руку куда-то в тяжелые от пыльцы цветы и выудило оттуда маленькую девочку, рыжую и угрюмую. Чучело прижало ее к животу, опутало стеблями, украсило лепестками – голубыми, белыми, и красными, и лиловыми, – пока не спрятало целиком за хрустким волокнистым панцирем. Остались только глаза, сплошь зрачки, похожие на проплешины от пожара.
Кукла в кукле. Дьявольская матрешка. Она скользила по дивному разнотравью, и ни следа былой неуверенности не осталось в ее движениях. С хищной кошачьей плавностью надвигалась она на детей, и рот на зеленом лице разрывала широкая, от уха до уха, улыбка, полная кривых, похожих на бледные корни, зубов.
Завопил Жан, посылая их маленькую армию в атаку. Нестройным клином мальчишки побежали навстречу травяной великанше. От волнения Славка забыл, что безоружен, и просто размахивал сжатыми кулаками. Обрубок хоккейной клюшки в руке Ярика отливал сталью. Травы и цветы услужливо ложились мальчишкам под ноги. Не бежала одна Лена.
Колдовским магнитом ее притянули черные глаза за путаной вязью зеленых стеблей. Она прикипела к ним, прилипла, как муха к меду, вплавилась пузырящимся оловом. Медленно-медленно, словно боясь вспугнуть, Лена шла к этим страшным, гипнотическим, наполненным горем глазам.
Отброшенный рукой-плетью, отлетел Славка. Рухнул на спину, суча ногами, как перевернутый жук. Пригибаясь и отскакивая, прыгал Жан, умело отсекая кривые пальцы. Из обрубков тек густой прозрачный сок, аромат давленой зелени носился над поляной, а новые пальцы отрастали с фантастической быстротой. Но главного Жан достиг: отвлек внимание на себя.
В футбольном подкате к долговязому чучелу прорвался Ярик. Ударил клюшкой… нет, не клюшкой – боевой секирой с витым серебристым орнаментом, бегущим по лезвию! Чавкнула зелень, полетели прозрачные брызги. Чучело покачнулось. Окрыленный, Ярик скакал вокруг, нанося удар за ударом. Жан свирепо кромсал корявые, непомерно длинные руки. С рыком в самую гущу боя бросился Славка, пальцами выдирая мясистые волокна из зеленого тела.
А Лена все шла, и шла, и шла… Руки и ноги чучела жили собственной жизнью, отбиваясь, атакуя и принимая удары. Но измученные глаза не отрываясь следили за Леной. Неторопливой Леной. Осторожной Леной. И мало-помалу в них разгорались неуверенность и… страх.
Чучело отбросило нападающих и заревело. Не пастью, не глоткой, а всем естеством своим, бесшумно и необратимо. Черный свет выплеснулся из его груди, полыхнул, разошелся сферой, поглощая поляну, кусты, высоченные сосны, словно кегли расшвыривая людей, погружая их во мрак.
Лена уперлась ногами в землю, спрятала лицо в предплечье. Она стояла дальше всех, и волна тьмы докатилась до нее ослабшей, и все равно пошатнула, чуть не сбила с ног. В опустившемся мраке метались перепуганные голоса, плач и скулеж. От мысли, что это взрослые мужчины и женщины рыдают как перепуганные дети, Лена похолодела.
Руки самостоятельно, без участия разума, крутанули корпус фонаря. Копье света воткнулось в темноту, едва ли сильно ей повредив. Стало видно, что тьма как субстанция носилась вокруг то ли черным ветром, то ли хлопьями пепла. Она залепляла глаза и стекло фонарика, кружила перед лицом, забиралась в легкие, сбивала дыхание. Она не отступала, лупила наотмашь, но и Лена шаг за шагом вдавливала себя в ее неподатливое призрачное тело. Проползала сквозь стылый кисель, цеплялась ногами за твердь, скрепляла сердце, подбадривала саму себя. Только голос, звучащий в голове, казался чужим. Добрым, но чужим.
«Давай, Леночка, давай! Эка невидаль – темнота! Нешто мы темноты не видели? Не убоись, Леночка, шагай! Шагай! Шагай!»
Лена шла, молясь об одном: не сбиться бы, не потеряться во мгле этой. Свистел в ушах злой ветер. Издалека, из иной Вселенной, доносился крик Ярика. Кажется, Ярика. Луч фонаря дрожал, трепетал, придушенный, продирался вместе с Леной вперед и вперед. Покуда не врезался в угловатый силуэт, сотканный из мрака. Луч ударился в него и переломился пополам, как копье незадачливого рыцаря на турнире. Фонарик испуганно моргнул и зажмурился навсегда. Но это уже не имело значения. Тьма вокруг силуэта сияла, и черный убийственный свет стекал с него водопадом. В центре угольками горели две точки. И хотя невозможно было разобрать ничего, кроме багровых всполохов, Лена чувствовала, как растет в этих глазах непонимание и страх.
