Фотовыставка изменила отношение к нашему герою. Теперь Владимир, к которому с подозрением относились как к новому обитателю, и старались не поддерживать с ним социальных связей, и глядели на него искоса, как на чудака с фотоаппаратом, вдруг приобрёл у них уважение и почёт. Но самое ценное, что было для него, это померкшие горестные чувства минувшего времени.
Выздоровление Веры и фотовыставка подкрепляли во Владимире уверенность в себе, решимость стремительно набирала вес, как новорожденный младенец, теперь он окончательно убедился в том, что поступил единственно правильно в отношении Веры и лучшего друга. Уверенность эта через невидимые каналы ментальной связи передавались и Вере.
Как-то раз хорошо разморенные на вечернем воздухе влюблённые вошли в избу. В тёмной комнате мигала красным лампа автоответчика. Владимир, как и в тот вечер, с опаской подошёл к телефону. Он сразу же вспомнил, с каким беспокойством глядел на этот сигнал телефона, когда Вера застряла в дороге. Всё повторялось. Необъяснимое волнение и предчувствие скорой беды снова охватывало. Он не хотел включать автоответчик, вместо этого он потянулся к телефонному кабелю, но Вера, опередив его, нажала на кнопку. Тут же раздался звонкий, протяжный электронный писк, и после в телефонном динамике послышался знакомый сиплый голос сиделки Александры Петровны. Сбиваясь и всхлипывая, она сообщала, что на берегу реки ниже по течению от города местными рыбаками был найден труп мужчины на вид от тридцати до тридцати пяти лет. Далее следовало что-то неразборчивое, и после долгих пауз из обрывков фраз они поняли, что сиделка просит их явиться в морг на опознание. Сама же она прибыть в это место не может, так как боится мёртвых людей. Александре Петровне она ничего не сообщает до тех пор, пока не проясниться.
Прослышав это сообщение, наш герой посмотрел на Веру. Вера была ни живой ни мертвой. Губы задрожали, по побледневшему лицу покатились слёзы. Он подошёл к ней близко, хотел прикоснуться к ней, но она отстранилась от него обеими руками и упала на кровать; рыдая, закрыла лицо руками. Владимир подсел к ней, принялся её успокаивать:
– Это не Ники, слышишь, не Ники – успокаивал он, гладя её по волосам и спине.
– Ты так считаешь? – обернувшись, спросила она. В её красных и влажных глазах виднелся проблеск надежды.
– Конечно. Наш Ники боец.
– Едем же скорей… туда…, в то место…, надо в этом убедиться, – из последних сил надрывно говорила она.
Холодный топот каблуков судмедэксперта расходился по облупленному коридору городского морга. Казалось, что даже эху было одиноко в этом месте.
– Это здесь, – сказал он отточенным голосом за двадцать лет, без тени волнения, в отличие от потенциальных родственником обитателей сего помещения.
В руках у него покачивались ключи на большом железном кольце, из которых он сразу выбрал длинный с гребешком. Вонзив его до половины в замочную скважину и повернув его, он отпер тяжёлую дверь. Холод потянулся из кромешной темноты. Запустив в её мантию руку, эксперт нашёл на стене выключатель и по потолку комнаты, неприятным мерцанием забелел тусклый белый свет, осветивший унылые потолки, полы и стены, слившиеся друг с другом благодаря облепленной серой плитке – единственному интерьеру комнаты.
– Заходите, – сухо произнёс эксперт.
Владимир крепко взял за плечи Веру, и переступил пороги. Они увидели в узкой комнате выстроенные в один ряд блестящие металлические столы. Они были пусты, кроме последнего. Под синей медицинской простынёй, как жертва языческим богам, проступал контур рослого человека, хорошо соответствующего лучшему другу.
– Ты можешь остаться здесь, – предложил Вере наш герой у входа. Но она решительно покачала головой и направилась к столу в надежде, что на нём будет не её муж.
Они подошли к столу. Вера холодными маленькими ладонями крепко сжала руки Владимира – она дрожала. Судмедэксперт без предупреждения и подготовки сделал своё дело, сдёрнув простыню. Мутные, полуоткрытые серые глаза смотрели на них. Лицо бледно-зелёное и вздутое приняло другие черты, которые всё-таки были узнаваемы. Это был Ники. Вера с отчаянным криком, когда теряют самое дорогое, прильнула к груди нашего героя, ища от ужаса и страданий хоть какое-то укрытие. Владимир был потрясён увиденным. Он, конечно, предполагал, что самое страшное может сбыться и готовил себя к этому, представляя друга на смертном одре, но реальность всегда жёстче её воображаемого представления. Он счёл, что всё здесь сон, страшный и дурной, что с утренним рассветом и криком деревенского петуха всё вдруг исчезнет и испариться, и он проснётся в неге, повернёт голову и увидит лежащей на подушке безмятежный и счастливый лик своей любимой Веры. Но, увы, это был не сон, и наш герой понял это – уж слишком влажными и холодными были Верины слёзы, которые он чувствовал своей грудью, такие слёзы не могли быть плодом воображения и сновидений.
Растерянный, он не знал, кого из присутствующих здесь жалеть: Веру, друга или себя.
