Порез полностью

– Мои родители. – Я кидаю на тебя быстрый взгляд и сразу отвожу его.

– Так они приехали домой? – Ты как будто запуталась.

– Ага. – Я продолжаю, ускоряя темп. – Они вернулись после полуночи, было 12:12 ночи. Я помню. Я тогда решила, что если они не вернутся до 12:34, то я позвоню в больницу, чтобы узнать, все ли в порядке с Сэмом. Ну знаете, на электронных часах 12:34 выглядит как 1-2-3-4? Это должен был быть знак, что мне пора звонить. – Я не делаю паузы, чтобы убедиться, что ты поняла. – Но они вернулись, так что мне не пришлось.

Ты выдыхаешь.

– Мама была расстроена. Она стала спрашивать, почему я не в кровати. Она сказала, что Сэм в кислородной палатке. Потом она начала рыдать, и у нее как будто ноги подкосились: она стояла на коленях на полу, плакала и причитала «о Господи, о Господи». Папе пришлось поднять ее под руки и отвести в постель.

Я смотрю на часы. Время вышло, не знаю как. Я ерзаю на диване. Ты не шевелишься. Я придвигаюсь к краю дивана. Ты по-прежнему не шевелишься.

– Это, наверное, было очень тяжело, – говоришь ты.

Я встаю.

– Угу. Для мамы. Она сказала кому-то по телефону, что Сэм чуть не умер. И после этого она перестала водить машину, ну и все прочее.

Я кладу руку на дверную ручку.

– Вот и все, – говорю я.

Я не жду ответа. Открываю дверь и говорю:

– До завтра.

Вечером, когда я иду в душ, Бекка стоит у раковины в своем щенячьем халатике и щенячьих тапках. До недавнего времени я думала, что она примерно моя ровесница. Но потом как-то на Группе, рассказывая, как ее пытались насильно кормить в больнице, она сказала, что, вообще-то, они не имели права, потому что по закону она взрослая.

– Никто не может указывать мне, что делать, – сказала она. – Мне восемнадцать.

Она держит в руке зубную щетку и скалится своему отражению. Потом, словно вдруг вспоминает, что она застыла посередине какого-то дела, начинает так яростно начищать зубы, что со стороны кажется – это больно.

Я иду к дальней от нее раковине и чую отчетливый запах рвоты, когда прохожу мимо кабинок. Бекка прыскает на себя туалетной водой. Рошель ничего не замечает.

Я встаю так, чтобы мне было видно Бекку в зеркале. Она ловит мой взгляд; мгновение мы смотрим прямо в глаза друг другу. Она выглядит одновременно смущенной и гордой. Я хватаю полотенце, притворяюсь, что забыла что-то у себя в комнате, и решаю вернуться позже.

– Мне нечего сказать сегодня, – говорю я, усаживаясь на твоем диване.

– Совсем?

– Ну да. Особо нечего.

– Тогда позволь спросить тебя кое о чем, – говоришь ты.

Ты не ждешь моего ответа, мол, да, ладно.

– Тот день, когда Сэм заболел, когда ты собирала настольный хоккей, – есть ли что-то еще, что ты хотела бы добавить о нем?

Я изучаю пятно на ковре и пытаюсь решить, на что оно больше похоже – на женщину с большим носом или на амебу.

– Шел дождь, – говорю я наконец.

– Что-нибудь еще?

Я не отрываю глаз от пятна.

– Не-а.

– Что ж, тогда, может быть, ты объяснишь мне одну часть рассказа, которую я не поняла? – Ты продолжаешь без паузы. – Твоих родителей не было дома, насколько я помню. Верно?

Ни один мой мускул не дергается.

– Как ты сообщила им, что Сэму плохо? Ты помнишь?

Я помню в точности.

Я взлетела вверх по лестнице из подвала, перескакивая через две ступеньки, выбежала из дома, через лужайку, на улицу. Я оглянулась на наш дом с мамиными рождественскими поделками в окнах, потом попыталась ускориться. Споткнулась, полетела вперед, оказалась на коленях возле бордюра. Не помню, как встала, только помню, как бежала, как внизу мелькали мои ноги, как одна, потом другая ударялись о тротуар, словно они были отдельно от меня, как будто они просто появлялись и исчезали, чтобы мне было на что смотреть, пока я бегу.

Я выбежала за пределы нашего жилого квартала, на главную дорогу. Наверное, пробежала мимо «Роя Роджерса»[12], «Дэйри Куин»[13] и химчистки, хотя я этого не помню. Я просто смотрела, как появляются, исчезают и снова появляются мои ноги, пока каким-то образом не оказалась перед входом в бар «Бадс Таверн»[14]. Я распахнула двери и зашла, но сначала ничего не увидела, так было темно. Там пахло пережаренными хот-догами и потными свитерами; мне на минуту показалось, что меня вырвет.

У барной стойки сидел мужчина. «Папа!» – сказала я. Прозвучало по-детски и немного испуганно. Мужчина обернулся и посмотрел на меня скучающим взглядом; это был не мой отец. Из туалета, насвистывая, вышел еще один мужчина. «Папа!» На этот раз прозвучало по-детски и немного безумно. И на этот раз это был мой отец.

У него был такой вид, как будто он не мог понять, кто я. «Кэлли? – сказал он. – Что ты тут делаешь?»

«Сэм, – сказала я, тяжело дыша. – Ему плохо».

«Хочешь газировки?» – сказал он и повернулся лицом к бару; его спина выглядела просто огромной. Когда он повернулся обратно, в руке у него было пиво. Он сделал глоток, а я смотрела, как его кадык поднялся вверх, а потом опустился.

«Ему плохо!»

Он смотрел на меня, не врубаясь.

«Папа! – Я топнула ногой. – Я уже позвонила маме в дом престарелых, – сказала я тихо. – Она едет домой».