Порез полностью

Тогда он вроде как очнулся. «Что ж ты сразу не сказала?» Он вынул бумажник, положил на стойку насколько купюр и взял пальто.

Когда мы сели в машину, я поняла, что замерзла. Замерзла и промокла. «Можно печку включить?» – спросила я.

Он ничего не ответил, только щелкнул переключателем климат-контроля. Сначала дул холодный воздух, и мне пришлось сунуть руки под мышки, чтобы еще больше не замерзнуть. Когда машина стала нагреваться, он все выключил, расстегнул пальто и ослабил воротник.

Все, мимо чего я пробежала по пути туда, – забегаловки с фастфудом, химчистка, – проплывало за окном, как в замедленной съемке. Почему ехать на машине настолько медленнее, чем бежать? Впрочем, скорее всего, мне просто так показалось, потому что мы все же приехали раньше мамы.

Я помню все в точности, но не рассказываю тебе. Просто сижу и таращусь на пятно на ковре, пока наконец ты не вздыхаешь и не говоришь, что время на сегодня вышло.

Что-то будит меня посреди ночи: тишина. Я сажусь в кровати, стараясь уловить поскрипывание туфель Руби, чей-нибудь плач в подушку, далекий смех из телевизора на сестринском посту. Но впервые в жизни здесь абсолютно тихо. Комната заполнена молочно-белым сиянием; я вижу, что идет снег. Я слушаю, как снежинки ударяются о стекло, издавая еле слышный скребущий звук. Потом я ложусь, поворачиваюсь на бок и пытаюсь снова заснуть. Где-то вдалеке скрипят, потом замирают колеса машины.

Я вспоминаю одно ток-шоу о людях, у которых проблемы с засыпанием; какие-то эксперты советовали им встать и почитать или выпить стакан молока, вместо того чтобы пытаться уснуть. Но я все-таки пытаюсь. Я играю во вдох-выдох. Это не работает. Наконец я встаю, нащупываю ногами тапочки и решаю посмотреть, на месте ли Руби, – может, она вяжет или еще что-то.

Перед каждым дверным проемом, на стене, почти у пола, горит пара светильников вроде ночников в детской; я думаю, надо сказать Руби, что из-за них коридор выглядит, как взлетно-посадочная полоса в аэропорту. Ей понравится. Мы поговорим. А потом я смогу заснуть.

В конце коридора Рошель на своем посту подстерегает ночных блевальщиц и употребительниц незаконных слабительных. Когда я прохожу мимо комнаты Бекки, что-то в сумраке спальни привлекает мой взгляд. Это Руби, она сидит на краю Беккиной постели. Я решаю подождать ее, чтобы рассказать о взлетно-посадочной полосе.

Руби поднимает глаза и смотрит на меня полувстревоженно, полураздраженно; я вжимаюсь в стену и затем на цыпочках возвращаюсь к себе и считаю снежинки, пока каким-то образом не наступает утро и Сидни уже заправляет кровать.

В столовой бóльшая суматоха, чем обычно. Может, из-за снега, может, из-за блинчиков; звон, и смех, и болтовня хуже, чем когда-либо. Я стою в очереди в ожидании завтрака, когда внезапно передо мной вклинивается Дебби. Она, очевидно, за добавкой: в руках у нее пустая тарелка с остатками сиропа.

– Чего так долго? – выкрикивает она, обращаясь через стойку к работнице, у которой волосы убраны под сетку.

Женщина смущенно улыбается; Дебби протягивает ей свою тарелку.

– Побольше, – говорит она.

К тому моменту, как я получаю сок и сажусь, Дебби почти доела. Тара сидит напротив нее и наблюдает, практически в ужасе, как Дебби поглощает один блинчик за другим. Аманда взирает на Дебби с чем-то вроде благоговейного трепета.

– А где Бекка? – говорит Сидни.

Никто не отвечает. Дебби продолжает жевать, как будто не слышала.

– Деб? – говорит Сидни. – Где Бекка?

– В медчасти. – Дебби отвечает скучающим, обыденным тоном, она не смотрит на Сидни, а пялится в какую-то точку на дальней стене.

Тара медленно ставит на стол свой стакан с соком.

– Что с ней?

Дебби не отвечает; она жует, собирает следующий кусок и сует его в рот.

– Дебби? – У Тары такой вид, как будто она сейчас расплачется.

– Дебби! – говорит Сидни. – Что случилось?

Та пожимает плечами.

– Сердце? – говорит Тара.

Дебби поспешно встает на ноги. Нижняя губа у нее дрожит.

– Не знаю. – Она хватает свой поднос и шумно уходит.

За нашим столом тишина. Потом все разом начинают говорить.

– Спорим, еще один сердечный приступ, – говорит Тара.

Сидни приобнимает ее за плечи.

– Не волнуйся, – говорит она. – Вряд ли все так плохо, если Бекка всего лишь в медчасти. Если бы было что-то серьезное, ее бы увезли в больницу.

Тиффани соглашается, достает из своей неизменной сумочки платок и протягивает его Таре.

Аманда качается на стуле и улыбается.

– Чума, – говорит она с восхищением. – Эта деваха Бекка – реально чума.

Я трогаю чуть отошедшую металлическую кромку стола, слегка отгибая ее. Внезапно она ломается и оказывается в руке. Все так поглощены беспокойством о Бекке, что никто на меня не смотрит. То, что железяка отвалилась прямо мне в руки, – случайность, но я сую ее в карман. Мало ли что.

Раздается звонок; ходить очень тяжело.

– Помните ту девчонку из моей группы, про которую я рассказывала? – говорю я, едва ты закрываешь дверь.

– Какую? – спрашиваешь ты.

– Бекку, ну очень тощую девочку с анорексией, которая по-прежнему блюет.

Ты киваешь.