Порез полностью

– Она… я… – Жгучие слезы наворачиваются на глаза; ты превращаешься в размытое цветное пятно. – Что-то случилось.

Я смотрю в окно, прикрывая глаза руками, как будто от слишком яркого солнца.

– В чем дело, Кэлли? – Я кидаю на тебя быстрый взгляд: твои руки сжаты в молитвенном жесте. – Расскажи, пожалуйста.

– Мы не знаем, в чем дело, – говорю я, внезапно осознав, что использовала местоимение «мы».

Продолжать я не в силах.

– Возможно, у нее снова сердечный приступ, – говорю я в конце концов, и слова вылетают отрывистыми, отдельными вспышками.

Ты отправляешь по ковру к моим ногам коробку бумажных платочков.

– Можешь объяснить, почему ты так расстроена?

– Нет. – Я снова как в тумане, растеряна. – Правда не могу.

Ты отклоняешься назад.

– Тебе будет лучше, если я расскажу, что именно мне известно?

Я киваю, немного опешив и в то же время не особо удивляясь, что ты знаешь, как обстоят дела с девочками из моей группы.

– Это не сердечный приступ, – говоришь ты.

Я подаюсь вперед и жду, чтобы ты рассказала побольше.

– Врач сказала, что вчера у нее были некоторые нарушения сердечного ритма, – говоришь ты. – И пальпитация[15].

– То есть не сердечный приступ? – Мне надо убедиться.

– Нет. Предполагают, что это следствие обезвоживания.

– Из-за рвоты?

– Большая вероятность, что да.

Я комкаю платок, швыряю его в мусорную корзину и беру еще один.

– То есть с ней все будет в порядке?

Ты делаешь долгий ровный выдох.

– Трудно сказать. С ней все будет в порядке, если она начнет брать на себя ответственность за свое здоровье, за выздоровление здесь. Если нет… – Твой голос стихает.

– Дебби ужасно расстроилась, – говорю я.

– Дебби?

– Девочка, которая опекает ее.

– Откуда ты знаешь?

– Она ела блинчики, – говорю я. – Кучу блинчиков.

Я изображаю Дебби за столом, засовывающую еду себе в рот. И мне приходит в голову, что это зрелище сначала, возможно, и внушило мне отвращение – или выбесило, или, может, даже втайне доставило удовольствие. А сейчас мне просто грустно.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я? Не знаю.

Похоже, ты не совсем удовлетворена таким ответом.

– Тара. Она тоже расстроилась. – Я хочу говорить о Дебби, Таре и всех остальных. – Новенькая, – говорю я. – Она странная.

Ты слегка наклоняешь голову.

– Она как будто бы обрадовалась тому, что случилось.

– Кэлли, – говоришь ты. – А как насчет тебя? Что ты чувствуешь из-за случившегося с Беккой?

Ты кидаешь быстрый взгляд на часы, проверяя время. Без особых раздумий я трогаю свой карман снаружи, нащупываю металлическую полоску и напоминаю себе, что она здесь, если понадобится.

Как я себя чувствую? Я чувствую, что надо порезаться. И не знаю почему. И не говорю тебе.

Когда я прихожу на Группу, все уже там; осталось всего два свободных места – Беккино и еще одно рядом с Дебби. У Дебби красные глаза, веки накрашены синими тенями, а лицо пудрено-белое. Она явно плакала. Я сажусь на стул рядом с ней.

Клэр начинает с сообщения, что, похоже, с Беккой все будет нормально, но пока ей придется побыть в медчасти.

– У нее не сердечный приступ? – говорит Тара.

– Она вернется? – говорит Сидни.

– Можно мне ее комнату? – говорит Тиффани.

Клэр снимает очки и трет переносицу.

– Бекка не ела все это время: она прятала еду, а потом выбрасывала, – говорит она. Она поднимает очки и смотрит на свет, протирает салфеткой пятно. – Она также вызывала рвоту, избавляясь от той малости, что съедала. А теперь, – говорит она, надевая очки, – нам в группе нужно обсудить, что вы чувствуете по поводу действий Бекки.

Тиффани грызет ногти. Дебби жует свою жвачку. Я жую губу. Потом в помещении воцаряется тишина – такая тишина, что мы слышим приглушенные голоса другой группы за стенкой.

– Добровольцев нет? – говорит наконец Клэр. – Ладно. Тогда пойдем по кругу.

У меня колотится сердце; мы тут никогда такого не делали. Что будет, когда очередь дойдет до меня?

– Тиффани, давай начнем с тебя, – говорит Клэр.

Я выдыхаю: между мной и Тиффани четыре стула.

Тиффани закатывает глаза и поправляет ремешок сумочки.

– Меня это бесит, – говорит она. – Не знаю почему, но бесит.

Она поворачивается к Таре.

Тара пожимает плечами. Потом начинает плакать. Она вскидывает руки вверх и поворачивается к Аманде. Мое сердце бьется вдвое быстрее обычного: еще двое, и моя очередь.

– Я не так уж хорошо ее знала, – говорит Аманда. – В смысле, не так уж хорошо ее знаю. Ну, типа, она ж не умерла.

Она оглядывает круг с нахальной улыбкой на лице.

– Но что ты чувствуешь? – говорит Клэр.

– Чувствую? О, я думаю, это задело меня, подсветило кое-какие затруднения. Страх быть покинутой, ненависть к себе, подавленную агрессию, такое. Вы ведь это хотели услышать?

Клэр поджимает губы; ее взгляд переходит на Сидни.

– Сидни, а ты как?

Сидни рядом со мной, но я едва слышу ее, так громко стучит сердце.

– Мне это съездило по мозгам. – Голос Сидни прерывается. Она откашливается. – Меня прям мучает, что она, ну, знаете, делает это с собой. Как она может делать такое с собой?

Она начинает плакать и поворачивается ко мне.