Порез полностью

Ты закрываешь дверь кабинета; я замечаю, что на улице темнеет, и гадаю про себя, что бы ты делала, если бы я не психанула, – наверное, гуляла бы со своей собакой или готовила ужин.

– Можешь рассказать, что так сильно расстроило тебя на групповой терапии?

Я пожимаю плечами.

– Дебби, – только и говорю я.

– Каким образом тебя расстроила Дебби?

– Да нет. – Я высмаркиваюсь. – Дебби ничего не делала. Я… она… – Я рву платок напополам и начинаю сначала. – Она думала, что это ее вина. Насчет Бекки.

Я не смею взглянуть на тебя.

– А я думала, что это я виновата, – произношу я шепотом. Затем на мгновение поднимаю на тебя взгляд и сразу отвожу. У тебя встревоженный вид. – Я думаю, что я во всем виновата.

– В чем еще ты виновата?

– Не знаю. Во всем. Сэм.

– Сэм?

– Я виновата в том, что он заболел. А это значит, я виновата в том, что мама не такая, как раньше, и я виновата в том, что папы никогда нет дома. Это все из-за меня.

– Кэлли. – Голос у тебя ласковый. – Как ты можешь быть виноватой во всех этих вещах?

– Не знаю. Просто виновата.

– Почему ты виновата в болезни Сэма?

– Это же из-за меня он тогда расплакался… Я его расстроила… – Я всегда воспринимала это как само собой разумеющееся, но, когда я произношу это вслух, звучит глупо.

– Кэлли, я доктор, – говоришь ты. – Ты поверишь мне, если я скажу, что люди не заболевают астмой из-за плача или если их сильно расстроить?

Я пожимаю плечами.

– Астма – это вид аллергической реакции. Она возникает у людей при контакте с определенными веществами, например пыльцой или пылью. Иногда приступ может спровоцировать вирусная инфекция. Но астму нельзя просто вызвать из ниоткуда. Аллергическая реакция изначально заложена в организме.

У меня в мозгу опять туман. Твои слова звучат как урок биологии; они не имеют отношения ко мне, или Сэму, или тому, что моя мама живет в вечном страхе, и тому, что мой отец все время где-то пропадает. Я ищу зайца на потолке, но не нахожу.

– Кто-то говорил тебе, что ты виновата во всем этом? – прерываешь ты мои мысли.

– Никому и не надо говорить. Я просто знаю.

– Кто-то наказывает тебя за все эти вещи?

Я мотаю головой.

– Никто?

Я поднимаю взгляд на тебя. Ты по-прежнему выглядишь обеспокоенной.

– А ты сама? Разве ты не наказываешь сама себя, причиняя себе боль?

Я не понимаю.

– Нет.

– Тогда почему, как ты думаешь, ты режешь себе руки?

– Не знаю. – Я рву платочек на мелкие кусочки. – Это просто происходит. Я не могу удержаться.

Ты хмуришь брови.

– Я знаю, что это плохо, – говорю я. – Видимо, я делаю это, потому что я… плохая.

– В каком смысле – плохая?

– Не знаю. Просто я чувствую, что такой вот я плохой человек.

– Что такого плохого ты сделала?

– Не знаю. – Едва я произношу это, становится понятно, что это самая правдивая вещь из всего, когда-либо сказанного мной. – Я правда не знаю.

Ты выглядишь довольной и говоришь, что на сегодня достаточно.

Прямо перед ужином в курилке всегда толпа. Когда я прохожу мимо, Сидни стучит в стеклянную дверь. Я останавливаюсь и смотрю, как она жестом зовет меня выйти. Прежде чем я успеваю что-то решить, она тушит сигарету и заходит внутрь за мной.

– Давай, ЛМ, – говорит она, ухватив меня за руку повыше локтя. – Пойдем к нам.

Я натягиваю рукав на большой палец и следую за ней, пытаясь приспособиться к ее широким шагам. Ее убранные в хвост волосы прыгают вверх и вниз передо мной.

– Наверное, тебя уже нельзя называть ЛМ. – Она ждет возле двери, пока я догоню ее. – Ты же теперь разговариваешь.

– Да ничего, – говорю я. – Можешь продолжать.

Сидни открывает дверь, и снаружи врывается холодный задымленный воздух. Я выхожу на террасу, ловлю на себе любопытные взгляды других девчонок и засовываю руки в карманы.

– Хочешь? – Сидни помахивает передо мной пачкой сигарет. Я качаю головой и наблюдаю, как она аккуратно прикуривает, закрывая ладонью спичку, чтобы пламя не задуло ветром. – Моя любимая зависимость, – говорит она, выдувая толстое белое колечко дыма.

Подходит Тиффани.

– Сдается мне, как-то это странновато, что нам тут разрешают курить, – говорит она.

Сидни любуется на свое кольцо дыма, уплывающее вдаль.

– Ага, – говорит она. – Блевать нельзя, обжираться нельзя, нюхать штуки из канцелярского магазина нельзя. Но курить норм.

Остальные девушки смеются, и я чувствую, как тянутся вверх уголки моих губ. Я поднимаю рукав ко рту, но улыбка держится, пока они шутят насчет правил, насчет еды, насчет Группы. На улице холодно, и я думаю, интересно, почему в «Псих-ты» никто не надевает верхнюю одежду. Впрочем, в основном я занята тем, что проверяю, каково это – снова улыбаться.

К вечеру я настолько устала, что засыпаю в одежде. Вот я сижу на кровати и читаю рассказ, заданный по английскому, а в следующее мгновение Руби склонилась надо мной и говорит, что уже почти отбой.

– Переоденешься? – Она протягивает мне одну из ночнушек.

Потом она уходит, и ее туфли скрипят в коридоре. В комнате темно; Сидни спит, лежа на спине. Я медленно поднимаюсь и иду к туалетам.