Порез полностью

Кажется, тебе не особо интересно, но я хочу объяснить, что же такого в этой передаче.

– Они там делают сирену «скорой» реально громкой. Сэм говорит, что на самом деле сирены не слышно.

– Сэма увозили на «скорой»?

– Ага. – Теперь ты, кажется, заинтересовалась; я решаю рассказать чуть больше. – На самом деле я сделала ему искусственное дыхание до того, как они приехали.

– До того, как приехала «скорая»?

– До того, как приехали родители.

Я останавливаюсь на секунду, запутавшись. Мы вышли на неизведанную территорию и обсуждаем тут Сэма, и «скорую», и врачей, и моих родителей, а я не помню, что именно я уже тебе рассказала. Надо по-быстрому сменить тему.

– Возможно, ты спасла ему жизнь, – говоришь ты ясно и без обиняков.

– Чего?

Мне приходит в голову смутная мысль, что сказать просто «Чего?» – это невоспитанно, надо было сказать: «Что, простите?»

– Возможно, ты спасла Сэму жизнь.

Ты говоришь это так просто, что звучит вполне разумно.

– Ничего я не спасла.

Ты наклоняешься вперед.

– Почему ты так говоришь?

– Не знаю. Это случается только с детьми в телевизоре.

– Вроде детей в «Службе спасения 911»?

– Ну да, наверное.

– Ты сделала своему брату искусственное дыхание. Ты позвала на помощь. Почему это не похоже на детей из «Службы спасения 911»?

– Не знаю. Просто не похоже.

– Что ж, – говоришь ты. Я вижу у тебя в глазах отчетливо промелькнувшее нетерпение. – Я не согласна.

Все это с трудом доходит до меня: твой новый, вроде как раздраженный взгляд и эта странная новая мысль.

Кажется, все звучит осмысленно, потом – дико. Все вроде бы правильно – здесь, в кабинете мозгоправа, в дурдоме под названием «Море и пихты», где ни моря, ни пихт, – но в реальном-то мире это не может быть правильным.

– Кэлли?

Я пытаюсь сосредоточиться на тебе. Ты как будто очень далеко.

– О чем ты думаешь прямо сейчас? Расскажешь?

Я думаю о той встрече, где ты рассказала мне, как у людей появляется астма, и сказала, что она может начаться из-за инфекции.

– У Сэма была инфекция, – слышу я свои слова.

Ты ждешь.

– Он плохо себя чувствовал в тот день. В день, когда заболел.

Я рисую его в голове, вижу, как он вытирает нос и трет глаза.

– Простуда или что-то такое. Когда мама позвонила насчет этого, врач сказал приглядывать за ним.

– В тот день, когда у Сэма произошел первый приступ астмы, он уже был болен?

Я киваю.

– И доктор велел наблюдать за ним?

Интересно, почему ты так вдаешься в это. Я медленно киваю.

– Но твои родители ушли.

– Маме надо было навестить бабулю в доме престарелых.

– А твой отец?

Я пожимаю плечами.

– Он ушел?

– Да. – Потом вдогонку: – Нет. Ну, или да. Ему надо было. Это нормально.

– Куда он пошел?

Я прикусываю губу.

– Просто пошел.

– Кэлли, сегодня у нас вышло время, но я хочу, чтобы ты подумала кое о чем.

Я поднимаю глаза на тебя, потом отвожу взгляд.

– Пожалуйста, – говоришь ты. – Пожалуйста, постарайся увидеть этот день с немного другой точки зрения. Постарайся представить, что ты смотришь на него со стороны. Попробуй увидеть себя в этой ситуации, словно это не ты, а кто-то другой, просто девочка, тринадцатилетняя девочка, одна, сама по себе, с маленьким заболевшим ребенком.

Я не понимаю, что хорошего может из этого выйти, и я не планирую этим заниматься, а планирую забыть обо всем и пойти смотреть телик с остальными. Но я соглашаюсь.

– Хорошо, – говоришь ты. – Хорошо поработали, Кэлли. Просто отлично.

В гостиной никого нет, телевизор сломался, я болтаюсь без цели и в итоге оказываюсь в Классе. Там тоже никого, кроме Синтии, сотрудницы с большой рабочей тетрадью, в которой много тестов. Она улыбается и возвращается к своему занятию.

Я усаживаюсь, где всегда, у окна, и наблюдаю за псом у подсобки. Он гавкает, семенит вперед, сколько позволяет цепь, гавкает, семенит обратно к будке по протоптанной им тропе. Интересно, это тот пес, которого я все время слышу на Группе?

Здесь холодно. Я обхватываю себя руками и жалею, что тут нет Дебби с ее свитером. Жалко, что нет Дебби, и Сидни, и Тары, даже Аманды. Я ежусь в рубашке и размышляю, не сходить ли в спальню за кофтой. Теперь, когда я на Втором уровне, мне можно: я могу просто встать и пойти. Я думаю об этом, думаю, как я пройду мимо того места, где Дебби рисует свои бальные платья, мимо места, где спала Тара, когда я сунула ей записку от Сидни, мимо стула Аманды. Стул Аманды – тот, со скобкой внизу.

Я выдыхаю, слегка содрогнувшись. Синтия поднимает глаза.

– Замерзла?

Я киваю.

– Гляди-ка, ты вся дрожишь, – говорит она. – Может, тебе сходить за свитером?

Я не шевелюсь.

– Тебя же перевели на Второй? Можно самой.

Я поднимаюсь на ноги, но никуда не иду. Я думаю о тебе, о том, что ты сказала, – про меня как про некую другую девочку, которую оставили одну с больным ребенком.

– Беги, – говорит она.

Внезапно я задумываюсь, сообщишь ли ты маме то, что я сказала про отца, – что он ушел, когда Сэм был приболевший. Мама расстроится, потом Сэм расстроится, им всем станет плохо. Сэм может даже умереть. У него, может, прямо сейчас приступ, а меня нет рядом. Что, если у Сэма прямо сейчас приступ, а меня нет рядом?