Кинотеатр «Москва», некогда самый красивый и центральный, давно стоит закрытый, и вряд ли в него вернётся кино. Кинотеатр «Юбилейный» превратился во что-то стеклянное, с его стен уже исчезли барельефы скачущих всадников красноармейцев-будёновцев, нет и не будет больше неоновой, сугубо советской надписи «Юбилейный» в стиле шестидесятых. В «Пионере» сейчас очередная точка общепита, название которой нет смысла упоминать, поскольку через год будет новое. В книжном магазине чего только нет, но точно нет книг. Название магазина «Мелодия» давно забыто. Там, где продавалась классическая музыка, можно выпить пива и водки под шашлыки и солянку. В «Детском мире» теперь отделение банка, по которому детские взгляды скользят, как по всему серому и скучному.
Все здания на месте, остановки тоже. Названия сменились полностью. На месте старого цирка, который сгорел ещё до моего рождения, теперь торговый центр. Нарядный. Древние названия утрачены. Совсем. Их с лёгкостью заменили люди, которые наверняка младше меня. Они посчитали себя вправе это сделать. Они отправили мой незыблемый город в неизвестном и безвозвратном направлении, посчитав, что он необъективен, не универсален и не незыблем. Имеют право. Они в нём живут.
Во времена моего детства и юности название Кемерово не склонялось. Теперь склоняется.
Вот только кинотеатр «Космос» пока остаётся «Космосом» и кинотеатром. Символично! Как можно переименовать космос?
Стоял сильный, сухой и даже удушливый своей лютостью мороз. Я вышел из гостиницы на набережную и смотрел на реку Томь, укрытую толстым льдом и снегом. Мёрзли даже глаза. Но я понял, что хочу постоять так как можно дольше… Только стоя на родной земле и глядя на реку, с которой связаны самые сильные восторги детства, можно острее всего сами эти восторги вспомнить. Особенно зимой, в лютый мороз. И мне вспомнилось…
Страх, ужас и нестерпимая тяга к воде. Визг от рвущихся наружу всех чувств вместе, когда папа поднимал меня высоко-высоко, а потом окунал с головой в речное течение. Брызги, поджатые под себя до предела ножки, сжавшееся сердечко, страх и жгучее желание, чтобы папа повторял и повторял всё это снова и снова. На реке Томи, и ни на какой другой, были совершены мною первые размашистые попытки проплыть хоть немного и при этом дышать и даже что-то видеть и соображать. В этой реке водилась первая пойманная мною рыбка. С Томью связаны речные мифы, тайны, истории про утопленников… Именно она, её берега, повороты, отмели и косы, пляжи и крутые скалы с берёзками на кручах возникают в моём сознании при слове «река». Никакую другую реку я не хотел переплыть. А Томь хотел. Очень хотел! Страстно!
Какое-то время я даже был уверен, что смогу. Но так и не решился из опасений сильного течения, придурков на моторных лодках, таинственных водоворотов… Из-за сидящего глубоко в моей душе детского страха перед рекой, которую я увидел первой и которая была до поры единственной, а стало быть, самой-самой.
Теперь-то я спокойно понимаю, что и не переплыву её никогда. Не потому, что не смогу. А потому, что это безответственно, никому не нужно, для этого необходимо как минимум летом приехать в Кемерово, заручиться присмотром друзей, нужно чтобы повезло с погодой, а ещё надо отыскать подходящее место… А то Томь сильно мелеет летом в последние годы, и её можно во многих местах практически перейти вброд…
Не буду я этого делать… Почему? Да попросту нельзя переплывать реку, которую не переплыл в детстве и юности, когда это стало бы достижением и подвигом, когда Томь-река была главной рекой на свете.
Помню, мне едва исполнилось одиннадцать лет, когда в июне летняя жара принялась в родных сибирских краях неожиданно дружно, и в Томи стало можно купаться довольно рано. Обычно мне мало доставалось летом речных радостей. Родители брали отпуск в июле, когда сибирское лето только вступало в полную силу и мы уезжали в гарантированно тёплые края от ещё не прогревшейся Томи. А когда возвращались обратно, после Ильина дня, река наша текла уже тёмная, остывшая, непригодная для купания.
В начале летних каникул родители хоть и не без тревоги, но отпускали меня на реку. Они работали, а мне нечего было делать в городе, из которого дети исчезали с первыми же более-менее тёплыми деньками летних каникул. Вот я и оказался жарким июньским утром на берегу Томи с удочкой, желанием порыбачить и покупаться.