Портрет лива в Старой Риге полностью

Р а с м а. Спасибо, ничего. Вы видели, как он ходит, уверенно и без всякой помощи… О, я поставлю его на ноги. Я тоже цепкой породы, и я тоже сорняк… Он только что рассказал мне такое, что еще полгода назад я, вероятно… не знаю, что бы я делала, но сейчас я рада, что он уже может обо всем этом думать и говорить, не падая в обморок и не крича, что у него темнеет в глазах. А еще больше я радуюсь, что его непонятное, странное увлечение… (Смотрит на «Народные песни».)

В и д в у д. Изучением фольклора?

Р а с м а. Простите, что говорю так откровенно, мы совсем чужие люди… Я вас на минуту оставлю.

В и д в у д. Пожалуйста, пожалуйста.

Р а с м а. Я должна посмотреть, что он…

В и д в у д. Расма, прошу вас… Не надо мне ничего объяснять, я все понимаю. Будьте спокойны.

Р а с м а  уходит в комнату.

Видвуд поворачивается к закатному небу, которое за это время заметно потемнело — переход от дня к ночи и наоборот на юге быстрый. Уже появились звезды. И зажглись фонари на приморском бульваре.

В соседском саду кто-то бренчит на гитаре.

Р а с м а  возвращается во двор, накинув на плечи пальто.

Вы сказали, что мы чужие люди, но если вдуматься, в мире не так-то уж много людей, понимающих тот язык, на котором мы с вами говорим…

Р а с м а. Вы правы… (Складывает тома «Народных песен» и листки, которые Юрис разложил на столе.)

Некоторые из них падают на землю.

В и д в у д (поднимает листки). Интересно, что выписывает ваш сын… А что, если я загляну?

Р а с м а (улыбается). Землетрясения, надо полагать, не произойдет.

В и д в у д. Только в один листок. Перед Юрисом я потом извинюсь. Скажем, этот… (Читает.)

Ишь ты, и тогда уж велась борьба, и довольно остроумно! (Отдает листок Расме.)

Р а с м а. Боюсь, столь же безуспешно.

В и д в у д. Во всяком случае, на вполне приемлемом эстетическом уровне и без открытой дидактики.

Р а с м а. Моя бабушка — ей тогда уже было около девяноста — на каком-то празднике в нашей деревне громко пела старинные песни забулдыг. Кто-то спросил, зачем она это делает, и она объяснила: «Для острастки, милый, для острастки и для того, чтобы таким образом раз и навсегда наставить на ум!»

В и д в у д. Вас она тоже научила какой-нибудь песне?

Р а с м а. О, и не одной.

В и д в у д. Например.

Р а с м а. Например… (Поет.)

Когда Расма кончает петь, из соседского сада доносятся аплодисменты и крики «браво».

Расму это не смущает, публику она уже заметила раньше и, почувствовав себя в своей стихии, сияет и улыбается.

Невидимый аккордеонист внизу пытается подобрать только что услышанную мелодию.

Г о л о с. Расма Арвидовна, к нам! Ждем вас!

Р а с м а. У меня гость!

Г о л о с. Ну и что? Возьмите его с собой! Пригласите! Гость дорогой, милости просим! Идите оба! Расма!

Р а с м а. Спасибо!

Аккордеонист заиграл полным звуком, причем довольно верно, и голоса больше не слышно.

Я уже направлялась туда, когда вы пришли. У них несколько абхазских друзей с гор, которым завтра, в канун Нового года, нужно обязательно вернуться в свое село… Что вы на это скажете?

В и д в у д. С пустыми руками, первый раз в чужом доме?

Р а с м а. Почему с пустыми, у вас есть бутылка мукузани, у меня коробка рижского шоколада… Я только скажу сыну. (Уходит в дом, захватив три тома «Народных песен» и исписанные страницы.)

Аккордеонист играет Расмину песню, соседи без слов хором поют…