Портрет лива в Старой Риге полностью

Третий силуэт, который спускается вниз по лестнице, должно быть, В и д в у д.

Л и н д а. Как вы можете так врать, так низко! Правда была в том, что…

Р а с м а. Замолчи!

Л и н д а. Я его люблю, хотя он всегда вел себя со мной отвратительно, чтобы не сказать большего, и для меня не важно, что сейчас его считают убийцей трех человек и после выздоровления будут судить, я готова и на это, лишь бы быть с ним!

В и д в у д. Линда, что ты говоришь, какой ужас…

Л и н д а. Тебе-то какое дело, старый козел?

В и д в у д. Линда, Линда…

Л и н д а. Юри, ты к нему ревнуешь, поэтому сейчас в твоем присутствии я заявляю ему, что он преспокойно может отправляться назад к жене и детям, я разрешаю!

Р а с м а. У меня нет слов. Неужели ты не видишь, что происходит с Юрисом?

В и д в у д. Расма, сбегать за врачом?

Л и н д а. Юри!

Р а с м а. Уйди, или я тебя… Нет, Видвуд, не нужно, я сама… Я знаю, что надо делать. Только помогите мне внести его в дом.

В и д в у д. Разрешите… (Поднимает Юриса вместе с креслом и с помощью Расмы уносит в дом.)

На сцене снова становится светло.

Рядом в саду несколько мужских голосов начинают песню, и из всех, что звучали тут нынешним вечером, она наиболее созвучна морю, горам и южной ночи.

В и д в у д  возвращается во двор.

Л и н д а (робко). Он потерял сознание?

Видвуд не отвечает.

Звучит песня.

Спустя какое-то время выходит  Р а с м а. Направляется прямо к Линде, и кажется, она вот-вот ударит девушку, поэтому Линда отшатывается и прислоняется к стене дома. Однако Расма останавливается и, властно протянув руку, указывает на лестницу.

Л и н д а  подчиняется молчаливому приказу. Втянув голову в плечи, все еще ожидая удара, она направляется к лестнице, бросается наверх и исчезает в темноте.

Р а с м а. Видвуд, сколько лет вашим детям?

В и д в у д. Дочери будет двадцать, сыну восемнадцать.

Р а с м а. Моему сыну в Новый год исполнится двадцать один. Годы летят так быстро… Кажется, давно ли я принесла ему шапочку первоклассника… Видвуд, вы можете только примерно догадываться, что у меня сейчас на душе, но не будем об этом, прошу вас, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Поют, надо полагать, те три абхазца…

В и д в у д. Да, и я слушаю… Эта песня родилась высоко в горах. Вы заметили, что на равнинах песни строятся совершенно иначе? Песни степей и пустынь, скажем.

Р а с м а. В Египте мне довелось слышать одного араба, он пел, сидя на верблюде… Вы правы. Это было совсем по-иному. В песне словно слышалось — «воды!»

В и д в у д. В латышских песнях, разумеется, мольбы о воде не услышишь, потому что они родились в краю лесов и болот, где много рек… В наших песнях больше чувствуется тоска по солнцу, по лету…

Р а с м а. «Приди, приходи же, лето…»^{84}. Видвуд, ведь они поют на несколько голосов.

В и д в у д. Народная полифония… И поют они поразительно гармонично и красиво.

Оба слушают.

Р а с м а (после паузы). Не пойти ли нам обратно к ним?

Видвуд удивленно смотрит на нее.

(Смеется.) У вас двое взрослых детей, Видвуд, но сами вы, право, совсем как ребенок. Вы первый раз в жизни приехали на юг, познакомились здесь с платиновой блондинкой из Риги и понятия не имеете, кто она такая и как себя с ней вести… Извините, я невольно улыбаюсь, вспомнив, как вы вчера провожали ее сюда, чтобы оберечь дорогой от назойливости горячих местных юношей… Ее, Линду! На самом деле вам следовало бы идти на несколько шагов впереди нее и громким голосом предупреждать этих бедных парней, чтобы они убрались с дороги… Вы, наивный! (После паузы.) Извините, сама не знаю, что говорю… Сейчас я должна сесть возле сына, как уже не раз сидела бесконечно долгими ночами… Спасибо вам, Видвуд, что вы пришли, и передавайте привет Риге. (Стремительно уходит.)

Дверь за ней захлопывается.

Видвуд слушает песню.