Портрет лива в Старой Риге полностью

Р а с м а  возвращается в пальто и с коробкой шоколада; они с  В и д в у д о м  поднимаются по лестнице и исчезают в темноте.

Тотчас же вниз спускается  ж е н щ и н а  в пальто с поднятым воротником, на голове повязан платок. Идет к двери, стучит. Юрис изнутри зажигает лампочку под навесом, и во дворе становится светло. Остальная часть сцены, по контрасту с кругом света, кажется погруженной в полную тьму.

В дверях появляется  Ю р и с.

Женщина снимает платок, распускает свободно падающие светлые волосы, и мы видим Линду.

Л и н д а. Чао!

Ю р и с. Окрутница…

Л и н д а. Новое ругательство?

Ю р и с. Нет, из «Народных песен». То же самое, что ряженая.

Л и н д а. А… Ясное дело, мне пришлось маскироваться, иначе из дома шагу не ступишь.

Ю р и с. Ты не преувеличиваешь?

Л и н д а. Я? Скорее, наоборот, чтобы не сказать большего! Юри, будет так, как ты хотел. Видвуд завтра уезжает обратно, и я остаюсь здесь одна. Как ты хотел.

Ю р и с. Поздравляю.

Л и н д а. Ты надо мной смеешься, а я говорю серьезно. Сегодня утром я позвонила в Ригу — само собой, с переговорной — и попросила Марусю сорганизовать.

Ю р и с. Что именно?

Л и н д а. Чтобы было так, как ты хотел.

Ю р и с. Не понимаю.

Л и н д а. Ах, вскоре у Видвуда состоялся междугородний разговор, знаешь, такой туманный, вроде бы о здоровье жены, вроде бы у дочки что-то там в университете, вроде бы сразу после Нового года на работе ревизия… Старикашка решительно ничего не понял, ужасно взволновался и тотчас понесся к кассам Аэрофлота за билетом…

Ю р и с. Кто он такой?

Л и н д а. Заведует у нас цехом прикладного искусства и сам мастерит что-то из дерева. Вообще он считается у нас довольно уважаемым.

Ю р и с. А ты?

Л и н д а. Я?

Ю р и с. Что ты там делаешь?

Л и н д а. Меня все побаиваются, потому что я многое знаю, и считаются со мной, а числюсь я курьером.

Со стороны соседского сада доносятся голоса, смех, кто-то снова бренчит на гитаре.

Юрис прислушивается.

Знаешь, у меня с ним все кончено. Мы жутко поссорились.

Ю р и с. Из-за чего?

Л и н д а. С тех пор как я снова увидела тебя и увидела, во что ты превратился, я поняла — у меня с ним нет и не может быть ничего общего.

Тишина.

Звучит гитара.

Юри! Ты мне ничего не скажешь? Когда ты написал, чтобы я приехала, я как раз шла к нему с путевкой в Дом отдыха на Пицунду, и у меня родилась идея… Не все же могут как ты и твоя мама. Не у всех есть машина и дом, который продают, чтобы снять коттедж в Гагре, где можно загорать и зимой.

Ю р и с. Разве наш дом продан?

Л и н д а. А ты что, не знал? Спроси меня, я тебе расскажу со всеми подробностями… Но когда я с таким трудом попала сюда, ты держишься со мной холодно, чтобы не сказать большего, а твоя гордая мама…

Ю р и с. Линда, я ей раньше не рассказывал про катастрофу. Трудно было говорить, да и боялся, как она это выдержит, потому что… но она после этого вот тут во дворе смеялась и пела…

Л и н д а. Пела!

Ю р и с. Ничего подобного я от нее не слышал, никогда… Подобной песни, я имею в виду…

Л и н д а. Ну теперь ты видишь, какая она у тебя, твоя мама… А меня она, наоборот, обругала самым отвратительным образом и выгнала.

Ю р и с. Что она тебе сказала?

Л и н д а. Она? Важны ведь не слова, а тон, каким это говорится. У другого те же самые слова, возможно, прозвучали бы совсем иначе, в ее же устах, хотя она ничего такого вообще-то и не сказала, это было столь оскорбительно и столь противно, что я после этого громко завыла… И за что, за что, я тебя спрашиваю, я должна была это услышать? За что я заслужила такое? За свое доброе сердце? Когда я сюда ехала, мне что, сказал кто-нибудь, что ты совершенно изменился? Нет, я ехала к тому самому Ворчуну, но я ехала, потому что чувствовала, я нужна здесь!

Мужской голос в соседском саду начинает песню в сопровождении гитары, а все гости подхватывают припев.

Линда замолкает, демонстративно вытирая носовым платочком слезы.

Они с Юрисом слушают песню: