Портрет лива в Старой Риге полностью

Песня звучит в полную силу, в ней говорится о том, как понимает смысл жизни народ гор, и она не имеет ничего общего с тем тупиком, в котором очутились несколько человек, приехавших из Риги.

Это хорошая песня.

Раннее утро следующего дня. Солнце уже взошло, но еще не в силах рассеять туман, и моря не видно, а близлежащие окрестности кажутся серыми.

В углу под навесом кто-то спит в плетеном кресле, поджав под себя ноги и укрывшись тяжелой ковровой скатертью.

Поет петух. Один, другой, где-то поодаль третий, и их голоса словно глохнут в тумане.

Во двор выходит  Р а с м а  в пальто, на голове ее платок. В руках у нее хозяйственная сумка.

Спящий сдвигает с себя скатерть и оказывается  Л и н д о й. Расма смотрит на нее.

Л и н д а. Доброе утро…

Р а с м а. О господи. Ты!

Л и н д а. Я вконец продрогла… (Поднимается и, дрожа от утренней прохлады, стелет на место скатерть, служившую ей одеялом.)

Р а с м а. Ты просидела здесь всю ночь?

Л и н д а. Ну, сначала я ходила… С самого начала, когда вы меня выгнали, я, конечно, пошла на Пицунду, но по дороге сообразила, что мне нельзя уходить, потому что я должна рассказать вам, как все было на самом деле.

Р а с м а. Я не хочу знать. Ничего, понимаешь? Я не хочу тебя видеть.

Л и н д а. Но почему?

Р а с м а. У меня нет слов…

Л и н д а. Сначала мне просто показалось, что вы низко лжете, но потом, когда я немного успокоилась, до меня дошло.

Р а с м а. Уходи, пожалуйста.

Л и н д а. Вы тогда просто неверно поняли. Вы думали, что…

Р а с м а. Линда…

Л и н д а. Да, я пойду, но нет ли у вас горячего чая? Я вся дрожу… От этой бредовой ночи я определенно заболею, а где я тут буду лежать, в Грузии… (Начинает плакать.)

Р а с м а (с минуту колеблется). Иди на кухню.

Л и н д а (сквозь слезы, стараясь сдержать дрожь). Юрису лучше?

Р а с м а. Юриса ты оставь в покое.

Л и н д а. Да, но если ему…

Р а с м а. Даже приблизиться к нему больше не пытайся, слышишь, что я тебе говорю?

Л и н д а. Слышу…

Р а с м а. Вчера ты его чуть не убила.

Л и н д а. А не вы ли это…

Р а с м а. Да, на минуту я тоже потеряла самообладание и забылась, ты права. Вот до чего ты меня довела, гордись и радуйся.

Л и н д а. Чему тут радоваться…

Р а с м а. Войди в дом, тебе в самом деле нехорошо. У тебя зуб на зуб не попадает.

Л и н д а  следует за  Р а с м о й  в дом.

По лестнице спускается  В и д в у д  в пальто и шляпе, с чемоданом. Во дворе он опускает чемодан на землю, смотрит на дом… Потом идет через двор к каменному забору, отделяющему двор от Розановых, и смотрит вниз на море, где не так-то много увидишь — мир вдруг как бы сузился. Выходит Расма, чтобы прикрыть оставшуюся открытой дверь, и видит Видвуда.

Р а с м а. Доброе утро. Так рано?

В и д в у д. Доброе утро. По дороге в Адлер…

Р а с м а. Верно, вы улетаете… Во сколько?

В и д в у д. Времени еще за глаза, самолет в Ригу летит только под вечер, но я беспокоился…

Р а с м а. Понимаю.

В и д в у д. И Линда не вернулась.

Р а с м а. Линда здесь.

В и д в у д. Здесь?

Р а с м а. На кухне, пьет чай. Нет ли у вас коньяку?

В и д в у д. Есть.

Р а с м а. Дайте, если не жалко.

Видвуд открывает чемодан, ищет.

Передрогла, просидев тут всю ночь, и началась легкая лихорадка.

В и д в у д. Пожалуйста, вот. (Подает Расме начатую бутылку коньяка.) Хватит, как вы думаете?

Р а с м а. С избытком. Сделаю ей грог, и пусть отправляется.

В и д в у д. Но ведь после грога надо лечь в постель?

Р а с м а. Пожалуй… Это я упустила из виду… Линда в нашем доме, ну нет. Возьмите обратно, спасибо. Обойдется и чаем.

В и д в у д. Не делайте грога, а налейте ей в стакан грамм сто пятьдесят, пусть выпьет с чаем.

Р а с м а. Ну, разве что…

В и д в у д. Смело. (Закрывает и берет чемодан.)