– А то, – сказал проникновенно, наклоняясь над столом, – что мы с тобой, дорогой товарищ, полные… – попытка подобрать нужное слово закончилась досадливым отмахом руки, – и не надо тут мне разводить на тему того, что Джим тебя в дом заманил, о’кей? Потому что всё это уже давным-давно фигня. Сегодня ты на брата наставил пистолет, а я тебе помогал. И походу, мы довели единственного адекватного человека в этом особняке если не до нервного срыва, то до разочарования – точно. И мне сейчас просто паршиво.
Джек схватил с тарелки бутерброд и мрачно откусил сразу половину. Кетчуп его как-то резко перестал смущать.
Вернулся из угла Кот, принялся бодать их ноги под столом и мурлыкать, выпрашивая добавки.
– Пошёл отсюда, – убито не приказал даже, просто констатировал подпольщик, выпихивая животное кедом из-под стола.
Его фонарик несколько раз мигнул и погас. Теперь светил только тот, который лежал ближе к Арсению.
Джек взял его, щёлкнул регулятором, переводя режим яркости в эконом.
– В последней поставке не было батареек, теперь пойми когда… Короче, без лишней надобности не включай.
– Угу, понял.
– Там ещё осталось?
Арсений молча подвинул к нему тарелку. Он-то понимал, что у подпольщика на душе сейчас кошки скребут.
– Закрыли тему. Новость хочешь? – Джек выдавил сверху на колбасу едва ли не полбутылки кетчупа. – Закери выследил кота.
– Да ну?..
– Да я тоже в шоке был. Задание-то было, чтоб он руки не резал и по комнатам не шатался. А он умудрился увидеть, как наш обожаемый маньяк выпускал кота на улицу. Через дверь напротив моей комнаты.
Комната… – Арсений слегка нахмурился. – Коридор, кот… Внутренний двор!
– А на следующий день, ну… – подпольщик на секунду поднёс наручные часы к фонарику, – получается, уже час как вчера… с игрушек на картинах начали попадаться странные паззлы. Вроде плана дома.
– Кукловод молчит?
– Молчит, сволочь. Правда, слух прошёл, что если эти куски собрать, дверь откроется. Как с замками на входной. Зак собрал пятнадцать штук, пальцы поперерезал, потом сачки закончились.
– Это значит, – Арсений, упершись ладонями в край стола, откинулся на стуле; стул теперь опасно балансировал на двух ножках, – завтра я по всему дому ищу сачки.
– Какой догадливый, – в его сторону ткнули остатком бутерброда.
– Не завидуй, это я от природы такой.
– Да хоть откуда. Поможешь Заку, а то он в комнатах все ловушки соберёт.
– И руки поизрежет, – Арсений кивнул. Сквозь мерзкое настроение начало пробиваться воодушевление. Впервые за столько дней хоть что-то наклёвывается. – Ладно, инвентарь с меня.
Сквозь полумрак комнаты он поймал прищуренный взгляд Джека. Кажется, подпольщик тоже рад. По крайней мере, вид уже не такой унылый.
====== 27 октября ======
Джиму очень не хотелось открывать глаза. Внутренние часы вовсю вопили, что пора, дескать, рабочий день начинается.
Сквозь тонкую кожу век уже пробивался свет, приглушённый – светать начинало всё позднее. Сонная тишина дома, окутывающая особняк ночью, медленно рассасывалась: за дверью слышались приближающиеся и удаляющиеся шаги и утренние приветствия встречающихся в коридоре обитателей.
Не хочу вставать
Вчера он с трудом удержался, чтобы не потянуться к губам Арсеня. Старался не смотреть, не поедать глазами подпольщика, не касаться – после того, как сделал перевязку – хотя и хотелось. Мысль о том, как отреагировал бы Арсень, вызывала странное горько-смешливое чувство внутри.
Подумать только – на время перевязки, и после, пока провожал Арсеня до двери взглядом, он даже забыл о Джеке. Не мог выкинуть из головы, прокручивал произошедшее в подвале, и, стоило оказаться наедине с Арсенем, как отшибло.
Насколько брат его ненавидит?
На такое решился – на пистолет. Джим знал, не выстрелит, не сможет, и всё же с тоской отчаявшегося человека провожал взглядом каждое движение металлического дула в руке Джека.
И что теперь?
Теперь он совсем от меня отрёкся?
Ради кого, ради чего мне теперь стараться выбраться отсюда?
Глаза открывались очень неохотно. Сначала – левый, потом, с замедлением – правый.
Удивительно, каким серым всё кажется на рассвете, когда насыщенная чернота ночи сменяется красками дня. Как будто кто-то стирает одно и заменяет другим, а рассвет – время нераскрашенности. Светло-серый потолок опирается на тёмно-серые стены. Пол, совсем тёмно-серый, поддерживает эту конструкцию и нагромождение других деталей разной степени серости.
Не в силах выносить давящую серость, Джим закрыл глаза. Поморщился.
От меня отрёкся брат. Мой брат. Самый родной человек. Единственный, кто имел значение, от меня отрёкся.
Мысль была слишком страшной, вгрызалась в мозг, прорывала в нём ходы и тоннели, не в силах слиться с основной массой мыслей и стать, как когда-то стали они, частью картины мира.
И на работу я не вернусь, – прорвалось вдруг осознание. – Не туда, нет. Бюрократия, поклоняющиеся ей и мэрии начальники, люди…
