– Только поэтому? – слышал или нет подпольщик его грустный смешок? – Нет, Арсень, я не отказываю тебе в благоразумии. Более того, ты один из наиболее благоразумных людей в этом особняке. Но твоё любопытство зачастую бежит впереди благоразумия.
Чай закончился.
Быстро – рычажок громкости выше, и к чайнику. Бутерброды те же не помешают.
– Я смотрю на то, что ты называешь любопытством, с несколько иной точки зрения. Для меня это – осознанный выбор. Другими словами, я знаю, что могу поплатиться за своё решение. Но не желаю останавливаться. Да и потом – где ещё студент, подрабатывающий фотографом, мог бы найти время для уроков живописи? В некотором роде я…
Шелест бумаги. Секунда тишины – и снова отрывистый шорох грифеля по листу.
– …благодарен судьбе, занёсшей меня сюда фотографировать твой особняк.
Джон замер. Кипяток, который как раз начал переливаться из чайника в кружку, чуть не оказался на его руке.
С благодарными обитателями особняка ему ещё не приходилось сталкиваться.
Два бутерброда и чашка чая перекочевали на компьютерный стол. Джон снова устроился на стуле, откинувшись на спинку. Брать кружку было рано: горячая, а швырканье чаем в динамик вряд ли добавит ему авторитета.
– Крайне необычная позиция, Арсень. Ты благодарен за заточение?
– За возможность посмотреть на собственную жизнь с другой стороны, – мягко поправил увлечённый наброском подпольщик. Почему-то вдруг отложил карандаш, поднял голову, рассеянно проведя рукой по листу, кажется, улыбнулся. – Но разве это уже не из области твоей философии? Как же там… «лишь тот, кем бой за жизнь изведан, жизнь и свободу заслужил»*…
– «Ах, свобода, ах, свобода, на тебя не наступает мода.…»**, – Джон против воли улыбнулся. Арсень, судя по всему, в его предостережениях не нуждался. Подобная осознанность радовала. А уж его отношение к пребыванию в особняке – тем более.
– Просто положенная тобой в основу понятия о свободе мысль, кажется… элитарна, если так можно выразиться. Как некоторые произведения искусства, в том числе, поэзия Бродского. – Арсень вернулся к рисованию. – Из сотни моих знакомых едва ли один-два любили Бродского.
– Насколько я понял, это несколько экстравагантный поэт. И… – Джон, широко улыбнувшись, щедро откусил от бутерброда, – у меня созрел вопрос. Помнится, ты в самом начале своего пребывания здесь, несколько отходя от истины, передал Джеку содержание одного из наших разговоров. Думаю, ты помнишь, будто бы я собираюсь выпустить тебя в полночь.
– Припоминаю, – Арсень отложил все листы и теперь спокойно сидел, скрестив ноги, посреди кровати. Наблюдал он за Котом, только что зашедшим в комнату и теперь принюхивающимся к уголку свешивающегося пледа.
– И как бы ты поступил, предложи я тебе это сейчас?
Арсень тихо рассмеялся, покачал головой.
– Надеюсь, это просто провокация?
Кот запрыгнул на кровать, принялся бодать коленку «художника». Арсень почесал его по загривку. Кот, будто того и ожидая, перевернулся на спинку с поджатыми лапами.
– Без друзей… или даже так – людей, ставших мне близкими, я отсюда не выйду. Ну или… – Арсень улыбнулся, почёсывая изнывающего от счастья тарахтящего Кота, – очень скоро вернусь, стану бесконечно оббивать твой порог и проситься обратно.
– Ну, как ты заметил, вход тут свободный. С выходом проблемы. – Джон осторожно подул на чай. Подумал, и с наслаждением втянул в себя обжигающую жидкость. Чай горячей волной прокатился по горлу, и, от желудка, принялся распространять тепло по всему телу.
Может быть, англичане потому и полюбили чай? Без него в такую погоду было бы гораздо больше повесившихся.
– Тем интересней его искать… Ох ты ж.
Кот попытался в приступе благодарности укусить гладящую руку, но Арсень в последний момент убрал пальцы; животное потянулось было за ними, но на полпути Коту, кажется, стало лень; он плюхнулся обратно и замер, всем своим видом выражая готовность больше не кусаться. Даже потрогал мягкой лапой руку Арсеня, мол, давай, чего ждёшь.
– Тогда у меня к тебе тоже вопрос.
Рука вернулась на живот довольного Кота. Арсень на камеру больше не смотрел.
– Ты ведь рисуешь, и, скорей всего – профессионально. Я думаю, когда выйду из особняка – если выйду, – нарисовать всех, кто мне здесь стал небезразличен. Изобразить их такими, как стал бы фотографировать, как видел в воображении на самых первых кадрах, попав сюда. А что бы ты стал рисовать, окажись на месте нас здесь? Если не тайна, конечно.
Об этом Джон не задумывался. Он пытался пару раз представить себя на месте обитателя особняка, но чтоб так – нет.
– Это сложный вопрос, – медленно начал Фолл, раздумывая над ответом. – Если брать меня, как сейчас, я стал бы рисовать особняк. Дверь в прихожей, камин гостиной. И мне кажется, я предпочёл бы изобразить… тех, кто тебе стал небезразличен, – он добавил в голос немного иронии, – именно так. Через их места.
