Из-за затворяемой двери донеслась новая порция бухтения.
За окнами давно смерклось, но свет в гостиной включать не хотелось. Арсений, щёлкая фонариком, сидел у пустого погасшего камина экономия, мать её и смотрел на полупустой мешок с углём. За стенами особняка третий день хлестала вода, стены отсырели, наспех заткнутые щели сократили количество сквозняков, но вползший в дом промозглый, сырой дух уже поселился в выстывших коридорах. Теперь что затыкай, что нет – один хрен.
Сначала он зашёл сюда проведать лидера, но оказалось, что неугомонного больного переселили в собственную комнату под присмотр выздоровевшей Дженни. Туда он заглянул на пять минут, но пришлось задержаться. Джек, едва дождавшись ухода Дженни, хмуро сообщил, что днём к нему приходил Билл и пытался отговорить от задуманного. Вроде как Подполье всеми лапами за план, а старик взялся переубеждать народ, говорить, что это опасно и ни к чему не приведёт.
Кто знает, – подумалось в этот момент Арсению, но вслух он, разумеется, этого говорить не стал. Билл по-своему был прав, но что, если безумная задумка всё-таки сработает? Не попробуешь – не узнаешь.
А ещё это может избавить меня от рисования портрета. Будь он…
Арсений ещё раз щёлкнул фонариком. Столб яркого света ударил во внутренности камина. Выхватил груду остывшей золы.
Портрет был его проклятием в последние дни. Часть с маньячным Кукловодом и изображение того, которого они с Джимом назвали первым и который существовал пока только в карандашных набросках – стоило поместить их на один лист, пусть бегло, едва отчёркивая штрихами тени форм – как на этом самом листе уже проявилась болезненная разобщённость, рвущая восприятие дисгармония. Виновата была не композиция – как фотограф, Арсений понимал, что ошибки нет, – и не цветовая гамма – он планировал выполнить картину в благородных золотисто-ореховых, чёрных и приглушённо-багровых тонах – виноваты были они, эти двое – Кукловод №1 и Кукловод №2. Точнее, их пропорция, соотношение смысла.
А работать над картиной тянуло всё сильнее.
Фонарик погас и снова включился.
Разожгу камин. К чёрту экономию.
Он собирался включить фонарик и заняться растопкой, когда дверь открылась, и в гостиную кто-то вошёл. Этот кто-то сразу включил свет и оказался Джимом. Его док не заметил, устало прошёл к своему столу. Брякнул на стул тяжёлую сумку. Стянул с себя халат, небрежно бросив на край стола, туда, где не было лабораторных склянок, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Замер на несколько секунд. Задумчиво провёл ладонью по спинке стула, повторяя её причудливый резной изгиб, затем, словно решившись, переставил сумку на пол и сел. Из кармана извлёк блокнот, раскрыл на середине, пристроив на столе среди пробирок. Арсений только теперь понял, что Джим собрал отросшие волосы в хвост. Отсюда, от камина, он видел дока в три четверти – склонённая над страницами блокнота голова, выбившаяся из захвата шнурка волнистая прядь, локоть упирается в стол, аристократически – линиями – изгиб запястья, длинные тонкие пальцы потирают висок.
Удайся план Джека – и мы все выйдем из этого особняка. Куда пойдёшь ты? Кто на тебя будет смотреть, на такого аристократичного, скульптурно-изящного, а? И каким взглядом? Не приведи небо тебе связаться с каким-нибудь «художником»… Вроде меня.
– Диссоциативное расстройство личности… – пробормотал Джим, слегка нарушая недвижимое совершенство картинки, зашуршал листом. – На фоне глубоко эмоционального потрясения... Интересно, у них разный почерк?..
Арсений неслышно поднялся со своего места, преодолел расстояние до стола в три скользящих шага; с минуту стоял за спиной Файрвуда, потом наклонился, слегка коснувшись ладонью его плеча, и – тихо, почти шёпотом:
– Джеймс, тебе чертовски идёт собирать волосы. Не вздумай подстригаться, слышишь? Не смей.
– Однако… – Джим не шелохнулся, но было видно, что он целиком чувствует… нет, воспринимает его близость. Негромкий голос, устремлённые в блокнот глаза, чуть опущенные ресницы, – Арсень, это всего лишь хвост.
Медленно, пальцами, провести по волнистой пряди, заправляя её за ухо Джима, обогнуть ладонью хвост, пропустить его сквозь пальцы…
Джим тихо втянул в себя воздух.
– Арсень… – он слегка обернул к нему голову, – провоцируешь.
– Провоцирую? Нет… – подпольщик обошёл его и опустился на пол, скользнул ладонями по бедрам последователя, вверх, к брючному ремню, с каким-то тайным удовольствием наблюдая, как закрываются глаза Джима, – я только собираюсь рисовать.
Губы дока дрогнули в улыбке, и Арсений, захватив чуть выше поясницы, подтянул его к себе. Провёл кончиком носа вниз по шее, параллельно расстёгивая рубашку, потом – вверх, огладить им скулу, коснуться дыханием полуоткрытых губ…
– Ой, простите… – пискнули откуда-то из-за двери.
Арсений оглянулся. Джим приоткрыл глаза. В проёме, с расширенными от шока глазами, стояла Маргарет. В руках – судорожно прижимаемый к груди чайник. Пробормотав что-то сумбурно-извиняющееся, девушка выскочила за дверь.
– Чай, – констатировал Арсений, – кажется, тебе. И теперь…
