– В первые два дня я не мог ничего делать руками, ладони были в кашу после испытаний, – продолжил Арсений спокойно. – Думаю, многим такое знакомо. Так вот: он вкалывал мне сильное обезболивающее, вкладывал в пальцы кисть и сажал перед холстом. Если я отрубался – разряд тока. Нарочно ронял кисть – та же история. Отказывался рисовать… думаю, всё понятно.
Вот теперь тишина стояла гробовая. Только иногда кто-нибудь шевелился, шурша одеждой, да припадочно гудел старенький холодильник.
– Если вас интересует – нет, я его не видел. Сначала было не до того, едва получалось не вырубаться. А когда я уже мог сам держать кисть, Кукловод меня контролировал через камеры. Но мне, в общем-то, за глаза хватило и этого. И ещё: мне тут высказывали претензию насчёт непонятого урока великого Учителя… Нет, маньяк выражался предельно ясно, и я его понял. Каждый сам борется за свою свободу. Не сбиваясь в кучки, не используя друг друга. Да, нам можно обмениваться предметами, ходить по комнатам парами и так помогать друг другу… Это ведь одно из правил дома? Я забылся. Пытался всем помогать, что-то делать, и это был урок – неделю делать бессмысленные вещи исключительно для себя, чтобы просто не получать каждую минуту разряд тока. Это относится ко всем. Стать жертвой за нарушение правил может любой, в любую минуту. Не надо думать, что маньяк – просто закомплексованный неудачник, пускающий слюни у мониторов и часами думающий о том, как ещё извратиться над своими марионетками. Это изобретательный, жестокий и хладнокровный гений, одержимый жаждой научить людей свободе. С другой стороны, как себя вести, каждый выбирает сам. Я просто рассказал, как всё было.
Арсений в последний раз оглядел притихших обитателей.
– А теперь, если ко мне нет вопросов, я, пожалуй, просто доем завтрак. – Он опустился на свой стул.
Собравшиеся загомонили все разом. Шум поднялся такой, что перестало быть слышным громкое дребезжание холодильника.
Арсений взялся за ложку, не слушая всё нарастающую какофонию чужих голосов.
– Ты ж вот щас не соврал, – хмуро уточнила у него Нэт.
Арсений отрицательно качнул головой.
– Ну, тут два варианта, – подпольщица весомо воткнула свою ложку в горку перловки. – Либо ты всё-таки врёшь… – Ложка, не устояв в тощей прослойке каши, начала заваливаться на бок, – либо нам всем тут крышка.
Джим старательно мыл руки под ледяной водой – горячая после обеда перестала течь.
Арсений прикрыл дверь ванной.
– У меня две минуты, потом надо к Джеку. Там чёрт знает что творится.
– Интересно, кто тому виной, Перо, – холодно процедил Файрвуд, закрывая кран.
– Это не шутки, и я не вру. Просто послушай.
Джим развернулся к нему – губы плотно сжаты, глаза непроницаемо-тёмные.
– Мы догуливаем последние дни. – Арсений перестал подпирать спиной дверь и тоже выпрямился. – Джон мне сказал сам – он уступает тело Кукловоду.
Проняло
Джим судорожно втянул в себя воздух. Руки, до этого сложенные на груди, упали вниз.
Кажется, даже немного побледнел. Не разберёшь – и так бледный до ужаса.
– Это очень, очень плохо, – проговорил последователь очень тихо и чётко. – Он сказал, почему?
– Да, – Арсений, нахмурившись, привалился обратно к дверному косяку. – Сказал, Кукловод «более достоин» занимать тело, потому он отходит в сторону. Предупредил, что нас ожидают не лучшие времена. Думаю, это у него такая интеллигентная альтернатива выражению «вам пиздец, ребятки».
– Это ты очень хорошо сказал… Нам – полный пиздец.
Джим подошёл к Арсению и привалился к стене, плечом к плечу.
– Мне пора, док. – Арсений попинал боковину левого кроссовка носком правого и обернулся на него. – Собрание нашей с Джеком мини-фракции. Вечером постараюсь слинять к тебе, но обещать ничего не могу.
– Насколько я знаю Джека, ты ко мне ещё долго не «слиняешь» – Джим опустил голову и посторонился. – Расскажешь мне потом, как всё на самом деле было?
– Я рассказал почти всю правду, – Арсений отлепился от стенки и уже взялся за дверную ручку. – А так – у меня выбора нет. Жди после одиннадцати.
Не оборачиваясь, он выскользнул из ванной. Коридор, по счастью, был пуст.
Испытания проходить Джим ему строго-настрого запретил, поэтому с вечера Арсений рисовал наброски будущей картины. Идея пришла ему ещё в гостях у маньяка. Когда он, скорчившись от боли, лежал на диване, свесив с края подушки горящие огнём руки. Ждал, пока подействует обезболивающее, вколотое Кукловодом напрямую в кровавую кашу его ладоней, и вдруг в полубреду подумал, что если выберется, до сбора бомбы и свободы останется всего ничего. Они выйдут из особняка и разойдутся в разные стороны. Останутся одни воспоминания. Это неплохо, конечно, но хотелось что-то подарить. Не на память, нет, вещи ради вещей он никогда не признавал. Просто что-то, что выражало бы его отношение.
Тогда-то в свихивающемся от боли сознании и нарисовалась мысль – написать для Дженни тот самый пахнущий солнцем пряный хмель, только уже в цвете. Чтобы и солнце, и зелёные колючие листья, и светло-зелёные шишки, а не то жалкое подобие, накаляканное на её двери синей тушью.
