– Вот-вот! Я сама адекватность… – Арсень смотрел куда-то ему за спину. Потянулся вдруг, нависнув, протянул через него руку. Секунду спустя на кровать между ними плюхнулся тяжёлый матерчатый футляр чёрного цвета. – И сейчас сама адекватность сделает то, что у него по жизни получается лучше всего… – на свет из футляра появился массивный корпус фотоаппарата. Арсень в два щелчка пристегнул к корпусу объектив, огладил верхнюю панель, нажал на пару кнопок. То, с какой почти любовной нежностью двигались пальцы подпольщика, выдавало его привязанность к этой вещи. Впрочем, уже через мгновение он резко сел, вскинул фотоаппарат к лицу, снял заглушку с объектива и сильно прищурил левый глаз. Пальцы в это время выполняли магический танец с кнопками настроек, настраивали резкость по кольцу на объективе.
– Боги, Джим, я и не думал… В видоискатель ты ещё офигеннее, – яростно выдохнул подпольщик, опуская тяжеленный агрегат. Взгляд у него был полубезумный. – Не хочешь мне спозировать на пару кадров?
– Говори, что делать. – Джим ловил взглядом каждое движение Арсеня. Резкие сменялись любовно-плавными, и сколько силы было в каждом… – Позировать я вряд ли умею.
Я как влюблённый мальчишка
– Но, предупреждаю, скоро я опять начну возбуждаться.
Подпольщик только ухмыльнулся, поднимаясь. Медленно обошёл вокруг кровати, впиваясь взглядом в свою модель. Фотоаппарат он держал правой рукой у плеча, наизготовку, пальцами левой мягко обхватив объектив.
– Ещё лучше, – выдохнул, остановившись справа-сбоку и взглядом будто выглаживая будущий кадр. Заговорил быстро, с придыханием, – прямо сейчас. Можешь творить, что вздумается. Сходи с ума, думай обо мне, забудь про объектив. Меня тут нет. Всё, как до моего прихода, я только в твоих мыслях.
Если направленный на него стеклянный глаз объектива и смущал, то только до того момента, как рука легла на пах. А после – только горячая, удушливая пелена желания, щёлканье фотоаппарата и жаркий шёпот Арсеня, доносящийся как будто отовсюду. Подпольщик фотографировал его во всех мыслимых и немыслимых ракурсах, мерцал светлым пятном в сумраке комнаты, периодически двигал лампу, что, удивительно, но не мешало.
Как он и сказал – его тут нет. Он только в мыслях.
И Джим думал о нём, воспроизводил в сознании самые горячие сцены – были они или не были, представлял руки не на фотоаппарате – на себе. И без того напряжённые нервы подстёгивал каждый щелчок затвора.
А потом Арсень отложил фотоаппарат и набросился на Джима так, как будто мечтал об этом весь последний год.
Когда они смогли друг от друга оторваться, док думал, что всё – сейчас только под одеяло и спать. Сил не оставалось даже на то, чтобы поискать одежду. Ну хотя бы трусы.
– Надо, – тяжело выдохнул Арсень рядом. Приподнялся на локтях, откинул с лица спутанные волосы. – Я сюда вообще-то пришёл рассказывать о своей жизни в обиталище маньяка… и не знаю, когда мы ещё сможем поговорить.
– Тогда ты немного отклонился… от цели. – Джим вздохнул, собирая оставшиеся силы, поднялся на руках и сел.
Зад, как самый пострадавший, тут же запротестовал.
– Для начала – я понял, зачем нам подбрасывались дневники, причём… два дневника, – подпольщик тоже сел. Наверное, чтобы не было соблазна отключиться. Придвинулся ближе и заговорил в полголоса: – Кукловод хотел, чтобы мы сравнили его с Джоном и сказали, что он лучше. Как ребёнок, знаешь… Вроде – смотри, вот он не достоин, а я же лучше его, лучше… Понимаешь? Он старался доказать, что достоин быть живым больше, чем Джон Фолл. Доказать нам, своим «коллекционным» марионеткам.
– Значит, мы для него много значим. Хотя бы как зрители… – Последователь осторожно поёрзал на месте. Вроде, всё нормально. Значит, завтра ходить сможет.
– Да, и это заметно, – Арсень с силой потёр переносицу. – Боюсь… Джим, я стал его совершенно особой марионеткой. Так сказать, вершиной коллекции. Не знаю… что тебя больше всего интересует? Если рассказывать всё, никакой ночи не хватит, а мне ещё возвращаться.
– Ну да, ты и так… задержался. – Джим нахмурился. Ситуация осложнялась тем, что он и сам не особенно понимал, что ищет. Сказать что-то конкретное было бы тычком пальцем в небо. – Давай сначала. Зачем ты ему понадобился?
– Дорисовать портрет. Я его начал уже давно, Кукловод учил меня через динамики. Он рисует, судя по инструкциям, великолепно рисует сам или, по крайней мере, разбирается в вопросе. Однажды ночью, не выдержав, явился ко мне. Позировал, в благодарность исполосовал ножом и накачал транквилизатором. Ты это должен хорошо помнить. А неделю назад забрал снова, утащил полудохлого из библиотеки к себе. Устал ждать, пока я выкажу желание продолжить работу. Я не соврал за обедом, всю эту неделю я действительно рисовал. Его и Джона, по переменке. На портрете они оба.
Джим, слушая, кивал. Это вполне вписывалось в его концепцию о желании второй личности стать материальной, что облегчало задачу по придумыванию разговорных стимулов.
– Хорошо, значит, ты сидел, рисовал… вы разговаривали?
