В стылом воздухе начал сгущаться из ничего знакомый образ. Арсений торопливо замахал перед собой рукой, разгоняя наваждение, и принялся за поиск серпа. Лучше уж такая непонятная цель, чем вообще никакой.
Оказалось, в предметы здесь надо было верить. Тогда они находились. Арсений отыскал призрачный серп, притащив его в гостиную – его невольно тянуло туда, – выслушал от Друида задание увидеть тут же, не сходя с места, старый священный дуб и добыть с него жёлуди. Уже собирался приступить к выполнению «миссии», когда туман на миг сгустился, потом вдруг разошёлся, обретая цвета, и из призрачного слепка гостиной вылупился настоящий, где на диване лежало обмотанное бинтами и накрытое простынёй тело. Из-под ткани видно только одну руку, кожа на ней в тусклом свете люстры кажется восковой. А рядом…
Нематериальное сердце как ледяной иглой прошило.
Джим стоит на коленях у тела брата, уткнувшись лбом в диванный подлокотник. Длинные волосы растрепались, спутанный ворох, тонкие пальцы – кожа обтянула косточки, резко очертила выступы костяшек, – вцепились в руку Джека.
– Нет. Ещё немного…
Шёпот похож на шорох. С таким в подвале в углах шуршат по ночам крысы. Джим бормочет тихо, куда-то в обивку дивана.
– Я ещё жив, значит, мне есть что отдавать… Всё забирай…
– Док, ты псих! – заорал Арсений, пытаясь вцепиться в плечо последователя. Пальцы не проходят сквозь. Он просто не может достать, как будто мир живых – нарисованная картинка, и её постоянно отодвигают от его загребущих пальцев.
Джим вздрагивает, медленно оборачивается, но гостиную уже снова заволакивает туманом. Последнее, что видит Перо – рядом с доком присела Тэн. Она прищурилась, на секунду, как показалось Арсению, смотрела прямо на него, затем несильно замахнулась и отвесила Джиму пощёчину. Резкий звук взорвал стылую тишину призрачного мира.
– Если ты умрёшь, Джим Файрвуд, некому будет вытащить Джека и Перо. Ты понимаешь? Тебе нельзя умирать. Вставай и иди спать, теперь я буду держать их.
Арсений не видел, послушался Джим или нет.
– Что с ним? – холодно поинтересовался кудрявый. Арсений учуял его голос, но было не до того. Он носился по гостиной и не мог остановиться. Волны страха, отчаяния и боли захлёстывали с такой силой, что он не повредился головой только по причине нематериальности оной. Пока он так бегал, по колено в невесомых сугробах туманного пепла, становилось хоть немного легче. Гостиная то принимала свой нормальный облик, то погружалась в голубоватую мглу, из которой проступал силуэт облетевшего дуба на холме. Перо носился молча, иногда крепко зажмуриваясь. Всё равно проходил предметы насквозь.
– Он снова увидел мир живых, – ответствовал Друид.
– Он уже собрал омелу?
– Когда душа его придёт в равновесие, я отправлю его срезать священную омелу. Скоро он узрит тени, обитающие в шаге от Сида, Старший, и сможет говорить с ушедшими.
– Хорошо. Но он хотя бы перестал тратить свою жизнь на бессмысленные выкрики…
– Но гладь Сида дрожит от безмолвного плача его души, – грустно сказал старец. – Ступай, Старший. Ты ближе к живым, но Перо тебя слышит.
Арсений лежал на ковре у камина, обхватив голову руками. Лоб упирался в неощутимый ворс ковра, через два шага переходящий в густую траву. Локти вдавлены в пол, колени поджаты к груди.
– Я не сдох, я не сдох, я не…
В камине потрескивает холодный тёмно-синий огонь. Здесь всё было синим, разных тонов, на ощупь не теплее арктического льда.
Он не позволял себе раскиснуть до последнего – терпел, боролся с приступами тоски, слушал Друида и искал.
Перо должно искать…
Теперь на ковре рядом – найденные серп, белый плащ, два жёлудя с дуба, растущего в гостиной (а корни его спускались под пол, Арсений сам видел, проходили сквозь кирпичную кладку, и наверно, вели в какой-нибудь там, как сначала подумалось, Хель и Аид – он не был силён в кельтской мифологии и правильного названия не знал).
Ещё тут же валялась маленькая фигурка белого быка – Друид после нахождения желудей сказал, что зелье, которое они собираются варить (какое к чертям зелье?! – пробовал было заорать Арсений, за что получил в морду порцию пепла своих же слов), нуждается в жертве богам. А на границе мира мёртвых, Сида (о боги, так вот как оно называется! А то бедный Аид уже задолбался икать), больше принести в жертву было нечего.
А после того, как Арсений притащил старику эту фигурку, до него вдруг внезапно дошло во всей красе, что он полудохлый, что Джек умирает, что где-то там, в реальности, остался сходящий с ума от горя Джим.
В результате – он лежал на ковре/в траве и не мог пошевелиться. Любое движение взрывало внутри страшную тоску, которая, мало того что, падла, грызла оголодавшим диким зверем, так ещё и вдобавок пахла такими родными и тёплыми запахами, что можно было от горечи сдохнуть второй раз. Или, как выразился бы Друид, «упасть в тёмные воды Сида».
Лучше было не шевелиться.
Он слышал шуршание опадающих с дуба листьев. Хотя, скорей всего, только думал, что слышал. В остальном – глухая тишина.
