– Тогда я займусь бутербродами, – довольный Арсень принялся вытаскивать содержимое продуктовой сумки на стол. Из кармана его джинсов появился знакомый нож. Хотя, знаком он был скорей Кукловоду.
Арсень для начала нашёл среди рисовальных принадлежностей карандаш, с помощью него откупорил бутылку вина – Джон с интересом наблюдал за его манипуляциями. Ощущалось, что Арсеню подобное не впервой. Затем он сходил до дальнего стола, принёс оттуда два бокала. Стянул со своей головы полотенце и им протёр пыль с фужеров. На столе перед диваном они, в полном количестве четырёх штук, стояли в качестве декорации – и чтобы осложнять жизнь проходильщикам испытаний. Трогать их запрещалось, выносить из комнаты – тоже. Да вот, пригодились.
Тщательно очистив пыль, – отсветы камина замерцали в хрустале – Арсень отбросил полотенце и разлил густое тёмно-багровое вино.
– Прошу, – протянул бокал Фоллу, а сам вернулся к столу, сдвинул все декорационные предметы в сторону (о стеклянный графин, тускло поймав отблеск пламени, негромко звякнула бронзовая статуэтка Будды) и расстелил пару тут же найденных старых газет, принявшись за приготовление бутербродов. – Надеюсь, мои навыки разлива выпивки не покажутся вам варварскими, лорд. Мне редко доводилось пить в компаниях твоего круга.
– Если вы внимательно читали дневники, то должны знать, что я сидел в тюрьме. – Джон поболтал вино в бокале. Посмотрел на просвет – сквозь багровую жидкость отсветы пламени смотрелись совершенно сногсшибательно. – Мне не показалось бы варварским, даже если бы ты отломил горлышко. Хотя и вино с осколками я пить не стал бы. Как и ты, думаю.
Сделав символический глоток, Джон отставил бокал. Пить не хотелось, а вот Арсень представлял из себя презанятнейшее зрелище. Пока делал бутерброды – быстро, технично, складывая на газете аккуратной пирамидкой – казалось бы, что такого в этом зрелище? Но в исполнении Арсеня оно завораживало. Даже сейчас, когда он вернулся в своё кресло и просто сидит с бокалом вина в забинтованной руке, он как будто мерцает от струящейся по венам энергии.
Невольно начнёшь понимать Кукловода.
Комната – почти полностью погружённая во мрак, блики камина лишь изредка высвечивают то рёбра полок, то стоящие на них предметы. Темнота тёплого, багрового оттенка, и они с Арсенем пьют того же цвета вино.
Занятно.
– Люблю, когда темнота тёплого оттенка, – Арсень слегка качнул свой бокал, осмотрев вино на просвет. Его явно увлекло дрожание золотисто-багровых бликов, по крайней мере, секунд на десять. Потом он отставил бокал, подтянул к себе один из двух пледов, мирно лежащих на белой сумке, и совершенно по-домашнему замотался в него весь – быстро-быстро, превратив себя в уютный кокон. Секунда – и поверх его бокала оказалась пара бутербродов.
– Ты извини, – сообщил он сквозь первый, от которого откусил сразу половину, – но я поужинать не успел. Еда очень кстати… И да, пока есть такая возможность, спрошу: в тот день, первого февраля… За мониторами ведь был ты?
– Именно. – Джон, подумав, тоже притянул к себе плед и завернулся в него. Особенно уверенности, что получилось так же уютно, у него не было, но всё равно тепло. – Вы меня тогда изрядно удивили.
– О, – Арсень, оживившись, совершил странный жест в его сторону надкушенным бутербродом, – мы даже сами себя изрядно удивили. Хотя, тут зависит от того, кого ты конкретно имеешь в виду.
– Всех понемногу. Ваш с Алисой танец. После – художества на стене прихожей. Ну и конечно, твоя комната. И Джим удивил – вот уж не думал, что он на это не среагирует. В общем, когда началось самое непотребное, я решил не брать грех на душу и выключил камеру в твоей комнате. Не люблю подобные зрелища.
Джон поморщился – вспоминать было неприятно – и потянулся за вторым бутербродом, до сих пор возлегающем поверх арсеневского бокала.
– Не буду оправдываться, сам понимаешь, насколько это глупо, – Арсень, проводив его движение слегка удивлённым взглядом, дотянулся до верхнего из горки склёпанных им бутербродов. – Сам бы подобное смотреть со стороны тоже не стал. Грязь она и есть грязь.
Арсень, расправившись с бутербродом, снова взял бокал и обернулся к нему, но взгляд был в себя, отстранённый.
– Прости за личный вопрос, но тебе никогда не казалось, что ты словно спишь или уже умер… и внутри холодно, и хочется сделать что-то… человеческое, пусть и лишённое эстетической привлекательности… – Он перевёл взгляд на вино, мерцающее в бокале. – Боюсь, в тот день грязь стала для нас доказательством собственной жизни.
– Я вас не осуждаю. Творить или не творить подобное – сугубо ваше дело.
Джон влил в себя глоток сладко-горькой багровой жидкости. Во рту остался терпкий привкус, а по нутру разлилось мягкое тепло.
Фоллу было грустно.
