– У меня никогда такого не было, Арсень. Стоит мне сесть и успокоиться, как я начинаю ощущать, как меня пожирают изнутри… стараются пожрать… опалить… я не объясню. – Он покачал головой, вбирая в себя огненное мерцание поверхности вина. – Я, видишь, даже умереть не смог. А когда этим телом владеет Кукловод, то да, как будто сплю. Беспокойным, полным кошмаров сном. Кэт, Сэм, Уильям и многие другие, чьих имён я даже не вспомню…
Внутри – снова – кипящим ядом по внутренностям растекается боль. Каждое из трёх произнесённых имён плескает новую, новую порцию, а после упоминание других – не кипящим, но почти таким же жгучим. На секунду Джона захлёстывает шумом чужих умоляющих голосов, предсмертных хрипов, оглушает…
Стискивая зубы, он с силой выталкивает себя в реальность. Втягивает воздух, а Арсень смотрит на него – он видит, их взгляды встречаются на секунду. Удивительно серьёзный взгляд.
– Мне не понять, – произносит он медленно, отставляя наполовину опустевший бокал. – И чем помочь тебе удержаться, не знаю, я ж не Джим. Разве что сказать, что мне будет куда приятнее общаться с тобой – вот и всё, что могу.
Джон откидывается на спинку кресла, закрывая глаза.
Нутро всё ещё ходит ходуном.
– Это тоже неплохо, – произносит, наконец, медленно. – Я ответственен за вас, за всех. И хотел бы, чтобы вы выжили и выбрались. Это помогает.
Три жадных глотка вина, до дна, их мягкое тепло помогает прийти в себя и несколько уравновесить жгучую боль в грудной клетке. После них Джон отставляет бокал и сидит ещё некоторое время с закрытыми глазами.
– А снаружи опять дождь… – негромко замечает Арсень. – А сюда крысы вернулись. Помнится, в своём дневнике ты упоминал, что крысы исчезают к беде… Но они вернулись.
Джон слышит, как он разливает вино в бокалы – тихие булькающие всплески, донышко бутылки стукнуло о стол.
– Пей, – говорит мягко. – Иногда так легче.
А затем начинает что-то негромко напевать. Слов Джон не разбирает, может, Перо поёт на своём родном наречии, но получается неплохо. Тихое мурлыканье удивительно гармонично сливается с шорохом дождя по крыше и треском пламени в камине.
Плед тёплый и мягкий. Удобно завернулся – наружу даже ступня, как обычно бывает, не высовывается.
Становится и вправду легче.
Джон приоткрывает глаза на секунду, только чтобы взять бокал. Делает глоток. Глаза снова закрыты.
– Арсень, а ты осознаёшь, что сейчас успокаиваешь разнервничавшегося маньяка, который запер тебя в своём марионеточном театре?
– Ну, кого попало я бы успокаивать не стал, это неинтересно, – судя по тону, Арсень слегка улыбается. Голос тёплый. Зашуршал пледом, устраиваясь. – Да и потом… надо же хоть как-то, в самом деле, отрабатывать свои долги. И вина такого я больше нигде не попробую… разве что у Райана опять стянуть, но это ведь как монета ляжет, очень редкий шанс. В общем, от успокаивания этого самого страшного маньяка мне сейчас одна выгода.
– Надо же… сколько корысти. – Джон возится в пледе, устраиваясь поуютнее, открывает глаза. – Арсень, пока не забыл. Как Джек?
– А, это отдельный вопрос. – Арсень снова при бутерброде. На пласт колбасы, умостившийся поверх тёмного хлеба, он выдавил из тюбика неимоверно горчицы и теперь явно пребывал в гармонии с окружающим миром. – Я рад уже тому, что он жив, да и Джим тоже. А вот насчёт зрения… Джим сказал, что ожог серьёзный. Потихоньку зрение будет возвращаться, но сколько точно потребуется времени – месяц, год или больше – неизвестно.
– Я посмотрю, чем можно помочь. В любом случае, проверь библиотеку дня через три, к этому времени точно литературу найду.
Джон наблюдает за подпольщиком. Камеры, передавая изображение, постоянно халтурят на харизме и обаянии, а и того, и того у Арсеня в избытке.
Хотя и чучело, мда… Лохматое, не обременённое манерами чучело.
– Лекарства, если что, подброшу с ежедневными шкатулками.
– Судя по размеру помощи, в конечную оплату ты захочешь взять меня в рабство, – Арсень смотрит на него почти недоверчиво. Даже улыбка – а он пытается улыбаться – выходит слегка ошалевшая. – Правда, я не знаю, как тебя благодарить. Да, тебя, маньяка, запершего нас в этом доме… Как же всё… по-другому в этих стенах.
Он, зажав бокал в обоих ладонях, сползает по спинке кресла, будто втягиваясь в пледовый кокон.
Джон качает головой.
Как он всё ещё не понял?
– Я просто хочу, чтоб вы выжили, Арсень. Да, возможно, я ещё раз захочу вот так с тобой посидеть, но ты же понимаешь, что это не плата? Так, каприз, передышка. Вы мне нравитесь – братья Файрвуды, ты. Ещё некоторые. Не хочу вашей смерти. И моя помощь – моя личная нужда.
– Да понимаю я, – Арсень отмахивается. – Да ты и говорил. Просто не перестаю удивляться некоторым вещам… и не перестану. А сидеть так – когда захочешь, только позови. И кормить меня каждый раз не так чтобы обязательно, кстати.
Он наклоняется, подтягивает к себе вторую сумку и вытаскивает оттуда папку с листами. Следом появляются карандаши.
– И да, раз уж я тебя сегодня объел, то теперь ещё и обрисую, – заявляет почти радостно. – Как говорится, не умею, зато стараюсь.
