– Год, значит… или два, – медленно проговорил Джек. Опустился на подушки. Закрытые веки – он теперь чаще был с закрытыми глазами – слегка дрогнули. – Ладно.
– Ты просил правду.
Файрвуд натянул на себя одеяло почти до подбородка.
– Нормально. Я просил, я получил.
– Я попробую ещё поговорить с Леонардом, мало ли. Вдруг…
– Арсень.
Арсений уставился на него. Потом, сообразив, молча поднялся и вернулся за свой стол. Уселся, отпихнул коробочки с шоколадом подальше и взялся за недоделанный рисунок.
Карандаши мягко шуршали о бумагу; ветки, Джон и адская тень за его спиной потихоньку обретали материальность.
Через четыре минуты Арсений услышал, как зашуршало одеяло и скрипнула кровать – Джек отворачивался к стенке.
К вечеру голова прошла, однако, пока Арсений сидел в кресле в душной, пахнущей шоколадом гостиной, виски снова начало подозрительно ломить. Джек почти что выпихнул его из комнаты на праздник, сказал, что не обязательно тут замуровываться с ним в один склеп.
А судя по всему, просто хотел остаться один.
Верхний свет выключили, повсюду расставили свечки. Дженни объявила, что посиделки сугубо культурные – никакого алкоголя, и потому все дружно запивали шоколадный торт и конфеты чаем. Кресла позанимали парочки, втискивались туда по двое, остальные примостились на стульях и пуфиках. На диване, в самой середине, возлежал Табурет. Его отчего-то никто не трогал, обитатели сидели так, чтобы не задевать дремлющего кота, хотя места было не так уж и много. Собравшиеся играли в «правда или желание», и, судя по смеху и возбуждённым голосам, вопросы становились всё интереснее. Джим-подпольщик, неизвестно как оказавшийся втянут в это всё, под общий радостный хохот играющих уже ходил признаваться в любви дивану. Арсений мельком подумал, что такого мог скрывать их кулинар, чтобы вместо ответа на вопрос выбрать «желание».
Джим на праздник не явился. Девушки приставали к Арсению, чтобы он принёс фотоаппарат и пофотографировал их на фоне камина и букетов самодельных бумажных цветов. Еле отбрехался, что у фотоаппарата села батарея, а заряжать её долго. Внутренне его передёрнуло от одной мысли снимать такую фигню, хотя половину из здешних обитательниц он с удовольствием пофотографировал бы во внутреннем дворе или в нормальных, не изуродованных бумажной самодеятельностью комнатах.
Дженни тогда притащила свой, плёночный, вместе со штативом, и все хором взялись просить Арсения. Он сдался, хотя с плёнкой не работал уже лет восемь. В итоге – почти час фотосессии. Он развлёкся, выбирая для своих «моделей» такие настройки съёмки, в которых было не особо видно задний фон. Соответственно, фотки можно было назвать сносными.
Теперь же он сидел в дальнем кресле, изредка ковырял вилкой кусок торта (тарелка была пристроена на подлокотнике) и без особого интереса наблюдал за играющими. В какой-то момент с удивлением заметил среди них раскрасневшуюся Дженни – девушка смеялась слегка смущённо, но уходить явно не собиралась.
А она ведь говорила сегодня будет проведывать систему
Где-то часов в девять…
Вялый взгляд на каминные часы. Вилка с тихим звоном падает в тарелку у недоеденного торта.
А сейчас только семь. Пять минут восьмого…
В тусклом свете он в который раз осмотрел корпус древнего фотоаппарата. На днище нашёл год выпуска серии. Последняя цифра затёрлась, но это точно были семидесятые.
И работает ещё, надо ж. Моя первая зеркалка прослужила четыре года. Но я и щёлкал на ней безжалостно…
Арсений отхлебнул чая, помянув про себя камеру. Хорошая была, переходник между любительской и профессиональной, самое оно для того, кто только-только слез с плёнки.
Хотя в плёнке тоже что-то было,– он мягко огладил кнопку спуска затвора указательным пальцем, ласково, с чувством ностальгии, провёл подушечкой по панели, контуру окошка видоискателя. – Но это ж вечный спор. Просто для меня зеркалка даёт больше возможностей…
Дверь в гостиную открылась. Он бы не обратил внимания, всё-таки, здесь постоянно входили и выходили люди, но смех и голоса начали смолкать. Молчание распространялось от двери кругами.
Арсений поднял голову.
В комнату вошёл хвостатый. С таким видом, будто его зверски, до желания убивать тошнит от всего сущего. Коротко оглядевшись, подошёл к крайнему креслу, на подлокотнике которого сидела белокурая девушка, обнимавшая за шею устроившегося в кресле парня.
– Поздравляю с праздником, – голос был такой, будто он выцеживает яд через слипшееся горло. Не удостоив больше взглядом обалдевшую адресантку поздравления, перешёл к следующей – темноволосой последовательнице.
– С праздником, – к следующей, – поздравляю…
– Слышь, проспорил кому-то, кажись, – тихим смешком рядом. Арсений вздрогнул. Оказалось, на подлокотнике его кресла сидит неизвестно откуда взявшийся Рой и доедает его торт. – И ты ш-шмотри, – хмыкнул с набитым ртом, указав на Форса вилкой с присохшим шоколадным кремом, – он же убивать щас готов.
И правда. Такого выражения у хвостатого даже Перо ещё не видал.
