Он привалился спиной к подушке, оглядев свою комнату. Неизвестно, кто тут прибрался, но в комнатке был хороший такой уютный порядок. Как будто никаких гулянок тут никогда и не проходило. На полках стопками его рисунки уложены, на заколоченном окне тюлевая шторка, у компьютера поселился крошечный толстый кактус в горшочке.
Ну точно Дженни. Она же придёт в девять
Может приходила пока меня не было тут
Сидела за столом, рисунки рассматривала
– Джим, может, переселимся сюда, мм? – Арсений, ухмыльнувшись, переложил забинтованную ладонь на его колено. – Кровать двуспальная, места больше… заодно мы сможем объединить наши лампы, их будет целых четыре – и это почти фотостудия. С таким освещением уже работать можно…
– И заодно мои пациенты десять раз подумают, прежде чем меня беспокоить, – Джим растянул губы в почти ехидной улыбке. – Не каждому захочется подниматься по лестнице. Идея неплоха.
– Угу. Ещё, знаешь, на дверь замок поставить и снаружи, у самой лестницы, звонок. А на дверь табличку повесить… Э, а точно. Джим, а Джим, а чью фамилию мы общей сделаем, а? – Арсений слегка похлопал его по колену. – Это, к твоему сведению, крайне важный вопрос.
– Мою.
– А… ну-ну, – Арсений важно покивал. – Тогда замечательно, на дверь табличку – «квартира Файрвудов», и внизу – приёмные часы. С одиннадцати утра до «фиг вам если не выловите». Как тебе?
– К чертям всех. – Джим слегка сполз спиной по подушке вниз и закрыл глаза. – Никого принимать не будем. Исключительно гостей и исключительно с их чаем.
– А я ещё голосую за огурцы. Чтобы огурцы тоже свои приносили, а то знаю я их, дармоедов… – Арсений немного помолчал.
Всё, хватит нести ересь. Решил говорить – говори.
Он поёрзал, устраиваясь удобно.
– Хочу, чтоб ты знал. Сегодня я понял, что начинаю собирать восьмой паззл из десяти. Ещё месяц или два – и мы выйдем отсюда. Меня сегодня стукнуло этим осознанием, как пыльным мешком…
Он вопросительно покосился на Файрвуда, но тот полулежал, закрыв глаза.
Арсений вдохнул поглубже.
– И я… из-за этого… должен сказать. Как относиться – сам решай, но… До особняка у меня была девушка. Я с ней жил, и… любил её. А она, кажется, меня, хотя когда в этом можно быть точно уверенным… В общем, я думал, что нашёл своего человека… не знаю, поймёшь ли. А потом, в один прекрасный день четырнадцатого августа, я сел в поезд, идущий в Вичбридж, чтобы сделать фотографию старинного особняка викторианской эпохи, потому что поджимал срок сдачи фотоотчёта по особнякам в окрестностях Лондона. Я обещал позвонить ей вечером, как устроюсь в гостинице и похожу по городку.
Арсений ненадолго замолчал. Джим слушал его, кажется. Но прямо не смотрел, взгляд из полуопущенных век в пространство. Может, думал, или вообще задремал так.
– Не знаю, что она решила, когда я пропал, – продолжил Арсений тихо, – может, что опять нажил себе на задницу приключений… В любом случае, я знаю одно: я её любил. А в особняке встретил тебя. И история повторилась, мне показалось, что я всегда тебя знал, что по-другому просто быть не могло. Такое в моей жизни второй раз, вот с ней было и теперь – с тобой. И мне иногда снится, что я пытаюсь скроить эти две своих жизни, а всё разъезжается и рушится к чертям. Но потом просыпаюсь, понимаю, что прошло больше чем полгода, и она вряд ли меня ищет. Может, забыла, может, просто махнула рукой и спокойно живёт дальше. И от этого мне становится легче, как полному трусливому ушлёпку. Вот и вся история, – Он снова посмотрел на неподвижного Файрвуда. – Но молчать больше я не мог, это же… не знаю, как объяснить… короче, я должен был рассказать. И рассказал.
Джим молчит. Секунду, вторую – вот так же, не открывая глаз полностью. Потом закладывает руки за голову и вздыхает.
– Хорошо. Я тебя услышал, в ситуацию… по возможности вник. Ты не объяснишь подробнее, зачем рассказал? Мне интересна цель.
– Показалось, что скрывать от тебя теперь будет… в общем, нельзя, – От попытки сформулировать мысль снова заломило в голове, и он со вздохом запрокинул её на подушке, закрыв глаза. – Теперь… в общем, может… Чтобы ты решил, согласен ли вот так… – выдох, ладони проходятся по лицу, последние слова насильно выталкиваются из горла, – согласен ли ты быть с человеком, который… до сих пор не расстался с мыслью вернуться… Ч-чёрт… – судорожным выдохом. Он резко садится, сгорбившись на краю кровати, спиной к последователю, локти упираются в колени, пальцы вцепились в волосы. Взгляд упирается в пол, не согласуясь со смятённым сознанием, автоматически фиксирует, что половицы чисто выметены, и от этого, на диком контрасте ощущений и восприятия, становится иррационально смешно. Арсений стискивает зубы, заставляя себя договорить, – А я выбрать должен… и ничерта… не понимаю… вообще.
Последнее слово выдрано наружу, и спазм на горле разжимается. Теперь хотя бы можно дышать.
