– Билл делает то, что делал всю жизнь, что ему привычно. Даже пить перестал. Дело Фолла стало для него подарком в этом доме, судя по тому, как рьяно он взялся… Серьёзно, ты просто не видел. Когда он в спальне нашёл шифры того старика, Барни, он даже помолодел разом. Так что его случай – спасение от бессмысленности. А Джим – патологический доктор.
– Замечательно сказано.
– Ещё бы. Его увлечение психиатрией хорошо легло на эту историю с двумя маньяками в одном теле. Опять же – Фолл. Ну и, наконец, ты. Тут я, по правде сказать, захожу в тупик.
– Ты – в тупик?
– Да, да, именно. Я, конечно, назвала тебя благородным рыцарем, но… – Лайза постучала ногтем по пачке газет, – у тебя на физиономии написано – если тебе кто-то не нравится, ты ему помогать не будешь. Если ты помогаешь Фоллу… да ещё и рискнул ради него… по сути – собственной жизнью.
– Пока-то ещё не рискнул…
– Арсень, – Лайза строго взглянула на него, – не напрашивайся на комплименты. Рискнёшь, никуда от собственного слова не денешься. И колись, почему Фолл.
– Да почему-почему… Мы с ним как-то в библиотеке сидели. Знаешь, камин, вино, разговоры об искусстве. И он… – Арсений сощурился на кактус, не видя его. Перед внутренним взором – библиотека. Отблески камина в хрустале бокалов, сухие чешуйки графита на фактурной, шероховатой бумаге, просвечивающей светло-кремовым, медленно проявляющийся рисунок, и – в тени напротив – Фолл. Улыбающийся. А улыбка…
– Человек, который улыбается так, словно ему в это время переламывают кости, а он изо всех сил пытается показать, что всё хорошо, – проговорил Перо медленно.
Лайза едва заметно нахмурилась, потом кивнула.
– Если он тебя обманул, то это лучший актёр в мире.
Арсений посмотрел на глушилку, отложил фотографии и с внутренним содроганием потянулся к самой большой папке с газетами. Но приказ был ясен – найти все статьи, хотя бы косвенно касающиеся трагических событий в Вичбридже. Газеты были старые, пожелтевшие, а доставшаяся ему подборка относилась к лету 1990 года.
При чём тут вообще девяностый?
– При чём тут вообще девяностый год? – так и спросил он у Лайзы.
Девушка, уже успевшая увлечься изучением папки более позднего периода, неохотно подняла голову.
– Тут такая статья интересная, о Ротко…
– Меня американский абстракционизм мало волнует, – буркнул Арсений. – Так зачем нам вообще девяностый? Билл что, перепутал что-то?
– Почему перепутал? – удивилась Лайза. – Ты же сам говорил, Дженни в последний раз запомнила Фолла, когда тому было четырнадцать. Отлично. Сейчас Джен двадцать четыре года. Где-то семь или восемь лет Джон сидел в тюрьме…
– Ну?
– Ну – что? – Лайза посмотрела на него с насмешливой тревогой, так, словно подозревала во внезапно свалившемся душевном нездоровье, но подозрение было пока поверхностным, недоверчивым.
– Нам разве не девяносто девятый или двухтысячный нужен?
Девушка стала выглядеть ещё более обеспокоенной.
– Арсень, ты… прикалываешься так?
– Ну не может же быть Фоллу тридцать пять! – Арсений тоже не выдержал, посмотрел на неё, как на… заблудившуюся в трёх соснах. – Нахрена нам изучать газеты двадцатилетней давности?
Наступила тишина, во время которой Лайза просто с непередаваемым выражением лица смотрела на него поверх развёрнутой старой газеты. Затем отложила её и заговорила очень медленно:
– Перо, я была лучшего мнения о твоём чувстве юмора. Две тысячи первый на дворе, голову мне не морочь...
– Чего?! – Арсений едва не упал с кровати. – Если тут кто-то шутит, то это точно не я!
– Когда я шучу, – девушка уже начинала сердиться, – люди обычно смеются. Тебе что, настолько скучно перебирать газеты?
Она с решительным видом подтянула к себе оставленную газету с интересующей её статьёй.
Арсений продолжал смотреть на неё и ничего не понимать.
– Погоди... – он пару раз глубоко вдохнул, собирая мысли, – значит, сейчас две тысячи первый год, седьмое марта. Правильно?
Лайза, не отрываясь от газеты, кивнула.
– И тот новый год, который мы тут встретили, был с нулевого на две тысячи первый?..
Ещё один кивок.
– Этого быть не может, – уверенно заявил Арсений, отодвигая от себя пачку газет. Шутка начинала затягиваться, да ещё и Лайза сидела с таким выражением лица, будто разочаровалась во всём сущем. Вот сейчас она подняла глаза со статьи на него и слегка насмешливо вскинула тонкие брови.
– И почему же, позволь узнать?
– Потому что в первом году нового тысячелетия, – Арсений заглянул ей в глаза, надеясь пронять, – мне было двенадцать лет. Я жил в России и понятия не имел, что когда-то попаду в Англию, а тем более в особняк маньяка с раздвоением личности.
– Тогда поздравляю. Потому что тебе двенадцать, – Лайза попыталась сказать это иронично, но в голосе впервые проступила тревога. Девушка свернула газету, отложила в сторону, не глядя, и спросила странно тонким, с претензией на невозмутимость, голосом: – Арсень, и какой сейчас, по-твоему, год?
– Две тысячи одиннадцатый. В десятом, четырнадцатого августа, вечером, Кукловод напал на меня на территории особняка после того, как я перелез через внешнюю ограду, и я…
– Значит, одиннадцатый.
