Арсений перевёл взгляд на часы. Они казались где-то далеко, а тихое тиканье гулом отдавалось в ушах.
– Половина… первого.
Хвостатый то ли принял к сведению, то ли нет. Но после защёлкивая механизма медленно привалился к двери.
Арсений его понимал. Сейчас надо было подняться с дивана, а он не мог.
Таймер беззвучно мелькал алыми цифрами. Сознание вырубалось.
Сид
Так проще
Так будет проще уйти
Надо
Можно прям сейчас
Арсений рывком скатился с дивана. Упал на пол.
И с тупым удивлением поймал себя на мысли, что выжить и не надеется, но это отчего-то не пугает.
– Говори… что в листе, – выговорил, поднимаясь на четвереньки. Упирался в пол локтями, ладони обратились в одно сплошное кровоточащее мясо. Мир плыл, качался, но перед носом у Пера стоял глобус. Это вселяло надежду. Другие предметы тоже рядышком, они не ставили их далеко.
– Заткнись и лежи, – злобно огрызнулись сверху.
Арсений запрокинул голову, увидев над собой в далёкой выси силуэт хвостатого. В рёбра с правого бока ткнулась мощная рифлёная подошва ботинка. Подпольщик завалился набок. Подняться второй раз никакой возможности не было. Он лежал на ковре, скорчившись, и смотрел, как Райан на последнем издыхании проходит испытание. Перед глазами удивительно прояснилось, картинка стала чёткой. Вот хвостатый поднял с пола последний предмет – статуэтку Будды. Точнее, присел за ней, да так и остался сидеть, сомкнув длинные пальцы на бронзовых боках улыбающегося бога. Будда был спокоен. Он видел уже много умерших марионеток в этой комнате.
Щёлкнул блокатор. Будда улыбался. Он улыбался жёлтой бронзовой улыбкой.
Подамся в буддисты если выживу
– Хватит с вас, – мягким эхом прокатилось с потолка. Арсению почудился Фолл, сидящий в своём кресле и улыбающийся жёлтой улыбкой Будды. Только он не соединял перед собой ладоней, одна покоилась на подлокотнике кресла, во второй был бокал с вином.
Его заволакивал знакомый синий туман. Заползал на колени, обвивал руки, просачивался тонким змейками в приподнятые уголки губ.
– Хреновый из тебя Будда, – прошептал ему Арсений, с облегчением закрывая глаза.
Джим зашивал ладони Арсеня первыми – они пострадали больше всех, к тому же разошлись старые, не успевшие как следует зарубцеваться швы. Джим при помощи перекиси вымыл оттуда чуть ли не с полстакана крови, а потом долго зашивал, с трудом находя непострадавшие участочки кожи для стягивания шёлковой нитью. С руками Исами и Райана было проще хотя бы оттого, что они испытаний не проходили уже очень давно.
Джек наблюдал за его работой, хмуро и сосредоточенно прищурившись. Джим настоял, чтобы все трое обосновались на одной кровати, в комнате Арсеня, а это значило, что младшему придётся какое-то время ночевать на раскладушке.
– А зато он показал маньяку… – пробубнил тихонько Джек. – Настоящий подпольщик.
Джим предпочёл не отвечать. Комментарии по поводу неосторожности, бесполезности и чреватости спора Арсеня и Джона вряд ли обрадовали бы брата. И без того нагорело ему, когда попытался рассказать старшему о подвигах Пера в развёрнутой форме.
Руки Тэн были в чуть менее удручающем состоянии, нежели у подпольщика. Только рубцы старых шрамов смотрелись страшно.
Джим приподнял её узкую ладошку ближе к свету, принимаясь за обработку.
Пять дней…
Какие пять дней?
Пробудут четыре – и буду будить.
Слишком не вовремя его благоверного потянуло на геройство. Когда Джим его увидел – распластанного по кровати, безжизненного, грудь опять сдавило.
Сколько я протяну?
Жить, жить надо…
Дотянуть до конца. Выйти отсюда, а там – хоть трава не расти.
Нитроглицерина нет. Аспирин есть.
Нужен пустырник.
Ладони женщины, изрытые проколами, в бурых пятнах, создавали непередаваемый контраст с тонкими и изящными запястьями.
В дверь нерешительно просунулась растрёпанная головка Дженни. Девушка обвела происходящее взглядом. Зашла, неловко перебирая в руках кухонное полотенце.
Джек на своей раскладушке тут же завозился.
– Я… – тихо начала она, – если чем-то могу, Джим…
– Я не отказался бы от чая с мятой, – очень хотелось уделить девушке больше внимания, но сейчас он как раз зашивал ладони Тэн.
Дженни ещё немного помялась. Джим тихо корил себя за то, что не пришёл на обед, но аппетита не было совершенно. Более того, от мыслей о еде сейчас мутило.
– Тебе надо поесть, – сказала тихо, но твёрдо.
– Дженни, не могу я сейчас спуститься на кухню…
– Зато Джек может, – краем глаза док заметил, как она тряхнула полурасплётшейся косой. – Он и принесёт. И чай тоже.
– Не официантка я ему, – бурчание со стороны раскладушки.
Лёгкие шаги Дженни, шлепок полотенцем по голове младшего, негромкое негодование Джека.
– Доктор у нас один, его надо беречь! – снова шлепок полотенцем. По скрипу раскладушки Джим понял, что братец соизволил подняться. – Принесёшь, не переломишься.
– Я тоже больной!
– И бессовестный!
Так они и ушли – впереди бурчащий брат, и Дженни, погоняющая его полотенцем.
И стало очень тихо.
