И Мари, эта самая, предел грёз и мечтаний бедного сироты, даёт против него показание в суде. Бледная, замученная, заплаканная. Но раскрывает рот и прямо говорит, что виноват он, Леонард.
Тюрьма. Одиночная камера, тяжесть и темнота. Свидание, одно-единственное, на которое приходит уже замужняя дама. Театральное «разве ты простишь меня? Из-за меня ты оказался в этом ужасном месте»… и его: «конечно прощу. Ведь я люблю тебя».
Арсений ещё раз потрогал кружевной зонтик, убеждаясь, что не осмотрелся.
Нет, «люблю» было вполне себе чётким. Зонтик, лежавший на коленях дамы, сохранил память. Зонтик сохранил даже интонации и взгляд. Оставалось предположить, что в одиночной камере у Леонарда поехала крыша.
– Почему ты не сказал раньше, что любишь меня?..
– Я все боялся, что ты засмеешься в ответ. Сейчас не боюсь.
– Ах, мне кажется, это потому, что сейчас уже ничего не изменить! Прости... Это я во всем виновата…
– Нет, что ты, Мари. Все подстроили Линнет и Калеб. Я слышал их разговор в библиотеке...
– Нет, Лео. Прошу, забудь меня. Когда ты выйдешь отсюда, вернись к сестре. Она не верит, что ты виноват.
– Нет, Мари...
– Найди себе достойную девушку, женись на ней и будь счастлив. Прощай.
– Мари, постой!..
Арсений отдёрнул руку от зонтика и оглянулся на Исами. Та сосредоточенно трогала чернильницу. Взгляд отсутствующий. Перо не стал её отвлекать.
– «Вернись к сестре и найди достойную девушку»? – повторил тихо только что услышанное, мимолётно касаясь салфетки. – Это с репутацией-то насильника в Викторианской Англии? Да она либо не соображает, либо издевается…
Салфетка не дала ничего внятного, так, отголосок какой-то.
Арсений перешёл к керосиновой лампе, стоящей у стола.
Тюрьма. Одинаковые будни, исправительные работы. Голос в голове Лео, нашёптывающий, что делать. Краденые детали керосиновой лампы, керосин, побег. Горящая тюрьма. Погоня, грязь, слякоть. Скитания. Добраться до Вичбриджа стоило беглому заключённому немалых усилий.
Джон Фолл
Побег из тюрьмы
Собаки
Арсений ещё раз оглянулся, прерывая воспоминание, но Исами была занята ощупыванием лежащего на кровати платья.
Он вернулся к лампе. Рядом с ней лежал нож.
Грязь, тёмные деревья, хлещущий ливень. Силуэт особняка. Он помнит, где чёрный вход. Тьма на лестнице, знакомые коридоры. Музыка сверху, голоса, смех. Сегодня вечер, бал. Шаги слуг. Знакомый голос в голове – откуда он тут? – направляет, не даёт сбиться. На столике забытая кем-то газета. Побег опасного заключенного, пожар в тюрьме.
Он теперь знаменитость.
Не это важно.
Он так долго шёл…
Так долго…
Отомстить…
В коридоре неожиданно натыкается на Калеба. Того самого насильника, теперь – мужа Мари.
– Что вы здесь делаете?..
И – мгновенно – страх во взгляде. Узнал.
Леонард останавливается.
Быстрый рывок вперед, Калеб еще не успевает сориентироваться. Удар в пах, и он сгибается пополам. От боли орать не может, хрипит невнятно.
Леонард обходит его сзади. Зажимает рот перчаткой, приставляет нож к горлу.
Склоняется к уху.
– Это за Мари.
Арсений оторвал руку от ножа. Поискал взглядом, нашёл тотем африканского божка. Он был точной копией тотема из прихожей. Тотем показал небольшую драку, в ходе которой Леонард лишился ножа и вынужден был приложить Калеба этим самым тотемом по голове.
Арсений ухмыльнулся. Как бы то ни было, а досталось козлине явно по заслугам.
Подобрав нож, Леонард миновал тёмный коридор и толкнул дверь спальни.
Рука Арсения скользнула от тотема к небольшой масляной лампе, стоявшей на столике.
И тут же сознание Пера буквально принялось раздирать – реальная спальня наложилась на призрачную, в которой они были сейчас, и на ту, которую продуцировал предмет в качестве воспоминания. Всё это мерцало и плыло, отдаваясь неясным гулом в голове.
Навстречу Лео поднялась Мари. Повзрослевшая… Постаревшая раньше времени. Горькие складки у рта, выражение затравленной тоски в глазах её явно не красили. Тёмное скромное платье замужней женщины, строгая причёска…
Она видит Леонарда, отупелое выражение на лице сменяется испуганным.
– Л… Лео?
– Мари…
Женщина отшатывается.
– Ты… ты же пробыл в тюрьме десять лет, Лео… У меня муж и двое детей, старшему завтра исполнится девять… Лео!..
Он кидается к ней. Мелькает мимо отпечаток спальни, смазываясь, Леонард не то хватает, не то роняет со стола лампу…
Отблеск огня, охватывающего покрывала, платье Мари.
Темнота.
Воспоминание обрывается.
Арсений отходит от стола, мельком вспоминая запись в дневнике Джона Фолла: отец рассказывает ему и Сэму о беглом каторжнике, сжёгшем когда-то особняк вместе с целой живущей тут семьёй.
– Вот тебе и маньяк-поджигатель, – пробормотал он, оглянувшись на Леонарда. Тот по-прежнему сидел в углу.
Исами досмотрела воспоминания, подошла к Перу.
– Что-то здесь не так.
Арсений проследил её взгляд. Женщина смотрела на Старшего, не отрываясь.
– Здесь всё не так. Не история, а…
Пиздец какой-то.
Это стоило ещё одного мини-фейерверка из пепла, но Арсений расщедрился. Ради такого случая.
– У памяти разный оттенок… – продолжила Исами неуверенно. – Словно звучание двух неподходящих друг другу инструментов…
