Девушка слегка съёжилась под его взглядом, но ответила довольно дерзко:
– Не… не указывай мне…
– А куда ты денешься? – Джим изогнул бровь. – Нам некогда с тобой носиться. На больше, чем смягчение режима, не надейся. Далее, – продолжил ходить, – попытаюсь выпросить для тебя витамины. Биллу скажешь, кто отец, – это он произнёс с лёгкой иронией. И так понятно, что старик из неё либо вытрясет правду, либо придумает что оригинальное. – Он отрядит его за тобой ухаживать. На последних месяцах это станет особенно актуально. Рожать тебе почти зимой… мда… холод, сквозняки…
– Я не хочу тут рожать! – пискнула Кэт отчаянно. – Ты… хирург, вырежь его оттуда!
– Да откуда ты такая умная мне на голову?! Кровотечение маточное хочешь? Заражение крови?
Девушка сидела на кровати, сжавшись, обхватив себя тонкими руками, и явно была на слезах.
Джиму стало её жалко. Он сел рядом, обнял её.
– Слушай, ты тут не одна. Тебе будут помогать. Прекрати истерику.
– Отстань, чёртов… – она соскочила с места, сверкая мокрыми глазами, – чёртов… педик… Тебе-то… Что тебе-то до женщин…
Он только слегка приподнял брови. Раньше её не волновала его ориентация.
Кэт продолжала пятиться к выходу.
– Ты… скотина ты… – она уже почти в голос плакала, – врач хренов… образование получил, крутой, да? Да мы все помирать будем, тебе насрать… только Джек твой… да Арсень… да чтоб тебя…
Девушка выбежала из комнаты, всхлипывая. Джим взял сумку, поднялся с места.
Ему приходилось выслушивать и не такое. А сейчас нужно было переговорить с Биллом и с Дженни – на обязательность перепуганной беременной женщины надеяться не приходилось.
Билл принял новость удивительно спокойно. Покряхтел, пососал трубку – он находился в подвале и пользовался своей привилегией там курить. Признался, что рано или поздно ожидал этого, Кэтрин вела крайне неразборчивую жизнь в плане половых связей, или, передавая точнее, «кого только не перебрала». Но, пообещал он, хоть отцовство они и «хрен установят», припряжёт всех потенциально виновных.
– Все попляшут, – пообещал он, пожимая доку руку на прощание, – в следующий раз неповадно будет.
Дженни, как и ожидалось, была в шоке. Джим не стал посвящать её в подробности, сказал только, что Кэт ждёт ребёнка и ей нужен будет хороший рацион. Обещания никому не говорить брать не стал – либо нарушит, либо будет мучиться. Да и смысла нет – всё равно скоро все узнают.
Сколько можно… – думал Файрвуд, направляясь, наконец, на место работы. – Ещё одна больная, да ещё и каким глупым образом…
Уже перед дефибрилляцией, последний раз, они с Джеком пробовали разбудить Тэн и Перо. Даже не особенно надеясь на успех. Лёд, похлопывания по щекам – затрещин больше не делали, уговаривания. Можно было ещё раз поцеловать, но не хотелось ужасно – Джим всё ещё чувствовал прикосновение ледяных губ к своим. Непередаваемое ощущение.
А разбудила подпольщика мелочь – сразу видно вредную натуру. Когда Рой и Фил, кряхтя, приподнимали кровать, а Нэт подсовывала под ножки резиновые прокладки, в комнату забежал Табурет. Помяукал претенциозно, и, видя, что внимание на него обращать не собираются, запрыгнул на грудь Пера. И – о чудо – веки того задрожали, приоткрылись, а губы дёрнулись в неком подобие улыбки. По крайней мере, хотелось в это верить.
Табурет поприветствовал проснувшегося пронзительным мявом.
– Чего… орёт… – Рой встряхнул немаленькую кровать Пера. С другой стороны старался Фил, но молча. – Слов других… нету…
– Сам заткнись, – непонятно к чему забурчала Нэт.
– Табу…рет… – Арсень попытался поднять руку, наверно, смахнуть Кота, но рука не слушалась, подёргалась только. Кот же между тем ткнулся носом прямо в его нос, обнюхал и лениво спрыгнул с подпольщика.
Джим мягко похлопал по спине кряхтящего и ничего не слышащего за своим кряхтением Роя.
– Всё.
– Схерали…
– Всё. Проснулся.
Кровать тут же грохнулась на пол, едва не отдавив бедолаге Филу левую конечность. Рой, широкой души человек, полез обниматься к Арсеню.
Над кроватью, гордый и довольный, стоял Джек.
Постепенно просыпалась потревоженная широкими жестами Роя Тэн.
А Джим закинул в рот пустырник, отошёл подальше от этого праздника жизни – ещё зашибут, и наблюдал за приходящим в себя Арсенем. Только предупредил радующихся, что если они повредят иглы и капельницы, он их всех посадит на овсянку без соли.
Сердце радовалось. Минуту назад сжималось тоскливо – не хотелось любимого человека током шарахать, а теперь – как отпустило. А ещё Джима очень, очень радовала мысль, что теперь Арсеня – ну, и Тэн заодно – можно с полным правом сажать на овсянку. Когда с парентерального слезут.
Тень
Глаза открылись неохотно. Реальный мир, мир живых, качался и плыл, подёрнутый туманом. Тянуло болью пересохшие губы.
Тень над всеми нами
